Разлагающую роль играют комитеты и комиссары, хотя и среди них иногда встречаются приносящие пользу делу. Но как институт, они вносят двоевластие и разлагают войска. И Деникин рассказал о трех комиссарах Западного фронта. Один, может быть, и честный человек, но утопист, совершенно не знающий жизни, заявляет, что он для Западного фронта как военный министр, которому подчиняются все начальники. Другой, балансирующий между меньшевизмом и большевизмом, считает солдатскую декларацию недостаточной в деле «демократизации» армии и требует ее усиления: отвода и аттестации начальников, запрета на применение оружия против трусов, свободы слова и на службе (митингов и прочих собраний). Третий, нерусский, обрушивает град отборных ругательств на «революционных воинов», но они исполняют его требования. Комитеты, внесшие в управление армии многовластие, многоголовие, дискредитацию армейской власти, требуют предоставления им правительственной власти, полномочий военного министра и совета рабочих и солдатских депутатов, применения оружия против начальников. Некоторые из комитетов выразили недоверие Временному правительству и квалифицировали наступление на фронте как «измену революции». На важнейшем ударном участке Западного фронта только перед самым началом операции по их требованию были отстранены от командования командир корпуса, начальник штаба и начальник дивизии, а по всему фронту — 60 начальников, от командиров корпусов до командиров полков. Начальники, опекаемые, контролируемые, возводимые, свергаемые и дискредитируемые со всех сторон, не могли властно и мужественно вести войска в бой.
Вскоре после назначения Керенского военным министром, сообщил Деникин, между ними состоялся диалог:
— Революционизирование страны и армии окончено. Теперь должна идти лишь созидательная работа…
Я позволил себе доложить:
— Окончено, но несколько поздно…
Такие откровения стали явно выводить руководителей совещания из равновесия. Брусилов прервал: «Будьте добры, Антон Иванович, сократите ваш доклад, иначе слишком затянется совещание». Деникин, поняв смысл замечания, возразил: «Я считаю, что поднятый вопрос — колоссальной важности. Поэтому прошу дать мне возможность высказаться полностью, иначе я буду вынужден прекратить вовсе доклад».
Наступило молчание. И Деникин продолжил доклад. Далее, детально анализируя декларацию о правах солдат, он показал ее исключительную роль в разложении армии. Особенно той части, которая открыла бесконтрольный поток печатной продукции на фронт. Ссылаясь на сведения «Московского военного бюро», докладчик сообщил, что с 24 марта по 11 июня туда было заброшено около 150 тыс. экземпляров социалистических изданий, в том числе газет большевистских — 14 971 экз. «Правды», 63 525 экз. «Солдатской правды» и 63 066 экз. меньшевистского «Социал-демократа» (подсчет мой. — А. К.). А через солдат эта литература хлынула в деревню.
Значительную часть своей речи Деникин посвятил защите чести русского офицерства и генералитета, без самоотверженности которых не может быть доблестной армии. Воинская декларация, подчеркнул он, запретила наказание солдат без суда, но лишила защиты командиров, которых теперь преследуют, унижают, оплевывают. В присутствии главы правительства и военного ведомства, не считаясь с последствиями, генерал произнес беспощадные слова: «Высшие военачальники, не исключая главнокомандующих, выгоняются, как домашняя прислуга. В одной из своих речей… военный министр, подчеркивая свою власть, обмолвился знаменательной фразой: «Я могу в 24 часа разогнать весь высший командный состав, и армия мне ничего не скажет». В речах войскам им говорилось: «В царской армии вас гнали в бой кнутами и пулеметами… водили… на убой, но теперь драгоценна каждая капля вашей крови. Я, главнокомандующий, стоял у пьедестала, воздвигнутого для военного министра, и сердце мое больно сжималось. А совесть моя говорила: «Это неправда!» Когда Соколова, напомнил Деникин, нещадно избили солдаты, военный министр грозно осудил толпу негодяев и выразил сочувствие потерпевшему. Но когда однорукого генерала Носкова, в 1915 г., будучи полковником водившего полк на штурм неприступной высоты, две роты теперь растерзали, я спрашиваю господина министра: «Обрушился ли он всей силой своего пламенного красноречия…силой гнева и тяжестью власти на негодных убийц, послал ли он сочувственную телеграмму несчастной семье павшего героя?»
Ставка больно хлестнула нас телеграммой: «Начальников, которые будут проявлять слабость перед применением оружия, смещать и предавать суду…» Но боевых офицеров, готовых жизнь положить за Родину, этим не испугаешь. Другое дело — старшие начальники. Они, мужественно заявил Деникин, разделились на три категории: одни, не взирая на тяжкие условия жизни и службы, скрипя сердце, до конца дней своих исполняют честно свой долг; другие опустили руки и поплыли по течению; а третьи неистово машут красным флагом и по привычке, унаследованной со времен татарского ига, ползают на брюхе перед новыми богами революции так же, как ползали перед царями.
