А офицеры честно исполняют свой долг. Соколов, окунувшись в войсковую жизнь и испытав на себе ненависть боготворившихся им темных сил, сказал: «Я не мог и представить себе, какие мученики ваши офицеры… Я преклоняюсь перед ними». И действительно, при царизме даже считавшиеся преступниками не подвергались таким нравственным пыткам и издевательствам, как теперь офицеры, гибнущие за Родину, со стороны темной массы, руководимой отбросами революции.
Их оскорбляют на каждом шагу. Их бьют. Да, да бьют. Но они не придут к вам с жалобой. Им стыдно, смертельно стыдно. И одиноко, в углу землянки, не один из них в слезах переживает свое горе…Многие… выходом из своего положения считают смерть в бою…Мир праху храбрых! И да падет кровь их на головы вольных и невольных палачей».
Далее Антон Иванович четко сформулировал меры, которые, с его точки зрения, могут еще спасти развалившуюся армию и вывести ее на истинный путь: 1) Временное правительство должно осознать свои ошибки в отношении офицерства, которое искренне и радостно приняло революцию; 2) столица, не знающая армии, должна прекратить военное законотворчество и возвратить все полномочия Верховному главнокомандующему, ответственному лишь перед Временным правительством; 3) оградить армию от политики; 4) отменить солдатскую «декларацию» в основной ее части. Постепенно изменяя функции комиссаров и комитетов, упразднить их вовсе; 5) вернуть власть начальникам. Восстановить дисциплину и внешние формы порядка и приличия (отдавать честь старшим и т. п.); 6) производить назначения на высшие должности не только по признакам молодости и решимости, но и с учетом боевого и служебного опыта; 7) создать из отборных, законопослушных частей резервы во всех родах войск как опору против военных бунтов и ужасов предстоящей демобилизации; 8) учредить военно-революционные суды и ввести смертную казнь в тылу для военных и гражданских лиц, совершивших тождественные преступления. Конечно, резюмировал Деникин, эти меры скажутся не сразу, ибо «…разрушить армию легко, для возрождения нужно время».
Генерал считал, что продолжение войны необходимо не взирая ни на что, даже если потребуется отступление на дальние рубежи. Пусть союзники сейчас, говорил он, не рассчитывают на скорую нашу помощь наступлением. Но обороняясь и отступая, мы отвлечем на себя крупные силы общего противника, который иначе сначала раздавит союзников, а потом добьет и нас. «На этом новом крестном пути, — говорил Деникин, — русский народ и русскую армию ожидает, быть может, много крови, лишений и бедствий. Но в конце его — светлое будущее.
Есть другой путь — предательства. Оп дал бы временное облегчение истерзанной стране нашей… Но проклятие предательства не даст счастья. В конце этого пути — политическое, моральное и экономическое рабство.
Судьба страны зависит от ее армии».
Заключительный аккорд дерзкой и патриотической речи, обращенный к присутствовавшим чипам Временного правительства во главе с премьером, прозвучал как призыв, и наказ, и заклинание, и страстное обличение: «Ведите русскую жизнь к правде и свету — под знаменем свободы! Но дайте и нам реальную возможность за эту свободу вести в бой войска под старыми нашими боевыми знаменами, с которых — не бойтесь! — стерто имя самодержца, стерто прочно и в сердцах наших. Его нет больше. Но есть Родина. Есть море пролитой крови. Есть слава былых побед.
Но вы — вы втоптали наши знамена в грязь.
Теперь пришло время: поднимите их и преклонитесь перед ними.
…Если в вас есть совесть!»
В зале установилась звенящая тишина. Присутствующие оцепенели. По словам Керенского, «все генералы не знали куда деваться». Первым пришел в себя министр-председатель. Глотая горькую пилюлю, Александр Федорович вскочил со стула и, протягивая руку закончившему речь оратору, сказал: «Благодарю вас, генерал, за то, что вы имеете смелость высказать откровенно свое суждение». Позднее, отвечая на вопросы следственной комиссии, Керенский указывал, что Деникин «наиболее ярко изложил ту точку зрения, которую разделяли все», сказал все, что накопилось у генералов и против нового строя, и против него, военного министра. Разница состояла лишь в том, что Алексеев, Брусилов, Рузский, хотя и кипели, но более искушенные в разных тонкостях, сдержали себя, а Деникин, прямой и простой солдат, сказал то, что не могло бы быть сказанным при старом режиме. По его заключению, в своей речи Деникин впервые сформулировал тогда программу реванша и музыку военной реакции, вдохновлявшей тех, кто потом присоединился к корниловскому движению. «Я, — говорил Керенский, — протянул руку Деникину не потому, что был согласен с ним по существу, а чтобы разрядить накалившуюся атмосферу и показать, что свобода суждений куда важнее личных нападок, что правительство, действительно подчинившее свою деятельность праву, закону и правде, может и должно спокойно выслушивать всякое честное и свободное мнение».
