Парадоксы сопровождали повсюду и встречались на каждом шагу. По приезду в Новочеркасск Деникин не застал Алексеева, который находился в Екатеринодаре на заседании правительства перед тем возникшего Союза пародов Юго-Востока России. Антон Иванович, едва отдохнув и приведя себя в порядок, поспешил в атаманский дворец к Каледину. Тот одиноко сидел в своем огромном кабинете, осунувшийся, с бесконечно усталыми глазами. Сначала не узнал, но потом обрадовался. Знакомя с обстановкой на Дону, подчеркнул: ни власти, ни сил пет; казачество заболело; большевики наседают со всех сторон — Крыленко отправил карательную экспедицию, Черноморский флот требует признания власти СПК и его тральщики доставили большой отряд матросов в Ростов, эсминец стоит в Таганроге; ВРК ростовских большевиков призвал к открытой борьбе «с контрреволюционным казачеством»; казаки бороться не хотят, сотни, посланные им в Ростов, отказались входить в город; в ответ на призыв атамана в ходе беседы с батарейцами один казак нагло перебил его: «Да что там слушать, знаем, надоели!», и казаки разошлись. По звонившему телефону Каледин отдает приказания. Положив трубку, замечает: «…Знаю, что почти ничего исполнено не будет. Весь вопрос в казачьей психологии. Опомнятся — хорошо, нет — казачья песня спета». А на вопрос о добровольцах прямо ответил: «На Дону приют вам обеспечен. Но, по правде сказать, лучше было бы вам, пока не разъяснится обстановка, переждать где-нибудь на Кавказе или в кубанских станицах…
— И Корнилову?
— Да, тем более.
И снова недоумевал Деникин: все услышанное напоминало ему положение общерусской власти, возникшее из-за слабости ее руководителей, но тут-то стоит, несомненно, сильный, мужественный и государственный правитель, а результат один и тот же, в чем же дело?
С этим вопросом, не дававшим ему покоя, Антон Иванович, второпях повидавшись с Ксенией Васильевной и убедившись в ее устроенности, вместе с Марковым отправился на Кубань. Неделю провел в станице Славянской, а потом по паспорту Домбровского перебрался в Екатеринодар. Увиденное там, еще более сложное и противоречивое, чем на Дону, совсем повергло его в недоумение. Но ему бросилось в глаза, что если Дон разорвал государственные связи с центром в ответ на большевистский переворот, то Кубанская казачья рада еще при Временном правительстве объявила Кубанскую область самостоятельной республикой — «равноправным, самоуправляющимся членом федерации пародов России». Но право выбора органов ее управления получили, однако, лишь казаки, горцы и частично коренное крестьянство. Иногородние, почти половина всего населения Кубани, оказались лишенными избирательного права. И это несмотря на то, что большинство рады составляли представители социалистических течений (эсеры, меньшевики и др.).
Против этого выступили казаки-фронтовики, иногородние и коренные крестьяне, последние отказались даже от участия в раде. Эти элементы составляли большинство и обладали буйной натурой, выступали против земельных и политических привилегий казаков. Большевизм упал на благодатную почву. Казачья же фронтовая молодежь не испытывала к нему внутренней тяги, но ее толкали к нему главным образом психологические мотивы: усталость от войны и неприятие вооруженной борьбы в любых ее формах; назойливая и широкая большевистская агитация, угрожавшая казакам расправой в случае их сопротивления и обещавшая им сохранение уклада, землевладения и имущества при их покорности. К концу 1917 г. большевизировалось 25 станиц.
Горские народы с консервативным укладом жизни, внутри которого не было заметно выраженного социального и земельного неравенства, не питали особого интереса к идеям большевизма, по быстро и охотно восприняли его прикладные стороны, в особенности его призывы к насилию и грабежам («грабь награбленное»). Они быстро обрели оружие либо посредством покупки у проходивших через их территории частей развалившегося Кавказского фронта, либо их разоружения. Полки и батареи возвратившегося после неудавшегося корниловского выступления Кавказского Туземного корпуса послужили базой для создания национальных формирований Северного Кавказа.
А. И. Деникину казалось, что наиболее спокойным оставался лишь Дагестан. Но и там вскоре развили бурную деятельность панслависты и турецкие силы влияния. Против большевиков, группировавшихся преимущественно вдоль железной дороги Баку — Порт-Петровск, развернулась партизанская борьба. Но дагестанцы не проявляли враждебности к казакам и служилым русским людям.
