И еще одна зарисовка талантливого очевидца и наблюдателя, выдающегося исследователя русской смуты: «Говорили обо всем: о Боге, о политике, о войне, о Корнилове и Керенском, о рабочем положении и, конечно, о земле и воле. Гораздо меньше о большевиках и новом режиме. Трудно облечь в связные формы тот сумбур мыслей, чувств и речи, которые проходили в живом калейдоскопе менявшегося населения поездов и станций. Какая беспросветная тьма! Слово рассудка ударялось как о каменную стену. Когда начинал говорить какой-либо офицер, учитель или кто-нибудь из «буржуев», к их словам заранее относились с враждебным недоверием. А тут же какой-то по разговору полуинтеллигент в солдатской шинели развивал невероятнейшую систему социализации земли и фабрик. Из путанной, обильно снабженной мудреными словами его речи можно было понять, что «народное добро» будет возвращено «за справедливый выкуп», понимаемый в том смысле, что казна должна выплачивать крестьянам и рабочим чуть ли не за сто прошлых лет их протори (устаревшее: расходы, издержки. — А. К.) и убытки за счет буржуйского состояния и банков. Товарищ Ленин к этому уже приступил. И каждому слову его верили, даже тому, что «па Аральском море водится птица, которая несет яйца в добрый арбуз и оттого там никогда голода не бывает, потому что одного яйца довольно на большую крестьянскую семью». По-видимому, впрочем, этот солдат особенно расположил к себе слушателей кощунственным воспроизведением ектиньи «на революционный манер» и проповеди в сельской церкви:
— Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеня себя крестным знамением, пойдем вспарывать животы буржуям. Аминь.
Толпа гоготала. Оратор ухмылялся — работа была топкая, захватывающая наиболее чувствительные места народной психики».
И следующий сколок. Железнодорожник упрекает солдат за бегство с фронта. Солдат оправдывается:
— Я, товарищ, сам под Бржезанами в июле был, знаю. Разве мы побежали бы? Когда офицеры нас продали — в тылу у нас мосты портили! Это, брат, все знают. Двоих в соседнем полку поймали — прикончили.
Меня передернуло. Любоконский вспыхнул:
— Послушайте, какую вы чушь песете! Зачем же офицеры стали бы портить мосты?
— Да уж мы не знаем, вам виднее…
Отзывается с верхней полки старообразый солдат — «черноземного» типа:
— У вас, у шкурников, всегда один ответ: как даст стрекача, так завсегда офицеры виноваты…
— Послушайте, вы не ругайтесь! Сами-то зачем едете?
— Я?.. На, читай. Грамотный?
Говоривший, порывшись за бортом шипели, сунул молодому солдату засаленный лист бумаги.
— Призыва 1895 года. Уволен вчистую, понял?… Да ты вверх ногами держишь!
Солдаты засмеялись, но не поддержали артиллериста.
— Должно быть «шкура»… (так солдаты называли сверхсрочников. — А.К.), — процедил кто-то сквозь зубы».
А тем временем генерал Корнилов следовал в том же направлении, на Дон, во главе Текинского полка походным порядком, прямиком, проселочными дорогами, целиной, по сугробам и болотам, в мороз. Тысячеверстный путь сокращался медленно. За первую неделю прошли 300–350 верст, без дневок, по двое суток не сходя с седел. Выбились из сил и кони, и люди. Передохнуть негде — повсюду, если не враждебное, то неприязненное отношение. Бесконечные стычки. 26 ноября напоролись на бронепоезд. Под Корниловым убит копь. Настроение всадников падало, стали говорить своим офицерам: «Ах, бояр! Что мы можем делать, когда вся Россия — большевик…». Среди стойких и верных текинцев пошли разговоры о сдаче большевикам. Указание офицеров на то, что тогда расстреляют генерала, не меняло настроений. Тогда к текинцам обратился сам Корнилов: «Я даю вам пять минут на размышление; после чего, если вы все-таки решите сдаваться, вы расстреляете сначала меня. Я предпочитаю быть расстрелянным вами, чем сдаться большевикам». Подействовало. Но через день Корнилов решил оставить полк, считая, что без него ему будет легче пробиваться на юг. Переодевшись в штатское платье, он в сопровождении офицера и двух всадников отправился на поезд. Командир полка телеграфировал Крыленко. «Корнилов пропал без вести, полк ожидает распоряжений». А бывший Верховный под видом хромого старика, в старой заношенной одежде и в стоптанных валенках, по паспорту Лариона Иванова, беженца из Румынии, пробивался на юг, к Дону.
Туда же со всех концов страны стекались в это время офицеры, юнкера, кадеты, частично старые солдаты. В одиночку и целыми группами. Из развалившихся воинских частей, бежавшие от большевиков. Пробивались через советские кордоны. Неудачники оказывались в тюрьмах, заложниками красногвардейских отрядов или и вовсе погибали. Но это не останавливало беглецов. Через сплошное большевистское море они рвались на Дон, где вековые традиции казачьей вольницы и громкие имена казачьих вождей, уже 25 октября выступивших против большевистского переворота и поднявших знамя борьбы, служили для них яркими маяками. Добирались оборванные, голодные, измученные, по не павшие духом.
