— Затем, что у нее библиотека, дурачок. И обеденный перерыв.
— Неудобно, Ань.
— Неудобно в этой жестянке корячиться! — отрезала решительная Анечка и в тот же вечер открылась лучшей и единственной подруге.
Машка выпучила глаза, как краб Себастьян из диснеевской «Русалочки», и выдохнула с восхищенным ужасом: «Да вы что?! Анька!!»
Она даже и не вспомнила о собственных мечтаньях-упованьях, так ее сразу же взволновала и увлекла эта секретная и умопомрачительно романтическая любовь. Роль кормилицы Джульетты не показалась ей унизительной и смешной, наоборот, лучшей наперсницы никогда не бывало ни у одной драматической героини, и, если когда-нибудь я действительно научусь писать прозу, какую хочу, — простую, строгую и действенную, такую смесь «Капитанской дочки» и Шервуда Андерсона, тогда я тебя, Машенька, сделаю героиней, а не этих красавцев и гордецов, которые о тебе все время забывают. И опишу я, например, как ты в десятом классе втайне от строгой подруги переписывала у Спиридоновой трогательное и глупое стихотворение и плакала:
А Анечка случайно его увидела и долго высмеивала и издевалась, за что с нее на Страшном суде, наверное, взыщется, хотя стихи и впрямь дрянные и непонятно кому принадлежащие — похоже на Асадова, но вроде бы не он.
А по поводу библиотеки Блюменбаум оказался прав — неудобно. Настолько неудобно, что у них ничего и не получилось. Было ужасно душно, оглушительно скрипевший узенький диван был не многим лучше катамарана, и главное — прямо под окном весело матерились деды из роты связи, которых капитан Довнер, пойдя на принцип, послал рыть траншею, и в такой обстановке Левушка, как ни старалась его возлюбленная, потерпел полное фиаско.
Вернулись в лодку.
Но все это были, можно сказать, чисто технические проблемы, так или иначе решаемые, сложнее было с другим — с тайной и жгучей Левкиной ревностью. Ума у него, слава богу, хватало ничего у Ани об отце ребенка не расспрашивать, но не думать об этом не получалось. Представить себе, что его возлюбленная родила просто по глупости, он не мог, Сашка, без сомнения, плод большого и трагического чувства, ну а с ним эта невероятная женщина (в такие минуты Лева снова называл Аню «женщина»), с ним-то она просто так, от скуки или от отчаяния, наверное, пытается и не может забыть свою настоящую любовь и своего настоящего мужчину. Если б он поделился своими муками с Анечкой, она бы рассмеялась и поклялась бы, что настоящий мужчина как раз он, Лева Блюменбаум, а не тот трусливый говнюк.
Даже то, что Анечка кроме страсти и нежности проявляла (как свойственно всем любящим женщинам) материнскую, немного насмешливую заботливость и хлопотливость, чему взрослый мужчина только радовался бы, нашему мальчику казалось обидным и свидетельствующим о несерьезном к нему отношении.
А когда генеральская дочь, которая по самоуверенности ни к кому своего избранника не ревновала, стала выпытывать всю его сексуальную подноготную — когда, с кем и как — и, прослушав короткий и невеселый рассказ (Левушка, глупенький, и не подумал соврать!), умилилась, растрогалась и погладила его по голове, не надо ей было говорить жалостливо, как мама, а может, и бабушка: «Бедненький мой!» Да ты его еще Львеночком назови, дурында бестактная!
Лева отдернул голову и тут же понял, что движение это совершенно детское, смешное, как Анечка говорит, смехотворное и как бы подтверждающее, что так оно и есть, и должно быть, и будет — он маленький и жалкий, а она вон какая!
— Ты чего, Лева?
— Ничего.
— Правда?
— Правда… Ну правда, Ань, все нормально.
Но в последний раз он уже не сдержался.
Аня, как и многие другие интеллигентные и на самом деле не очень испорченные девочки, считала своим долгом называть вещи своими именами, то есть матом, и щеголять несуществующим цинизмом. Леву это коробило, особенно когда этими своими именами Анечка называла не только его причиндалы, но и свою нежнейшую, опушенную золотистыми кудрявыми волосками… ну понимаете.
— Ань, ну как ты можешь, ну зачем?
И Лева скрючился и поцеловал это униженное и оскорбленное матерщиной Анечкино место.
— Вот мне один знакомый говорил, у него грузинка была любовница, оказывается, в грузинском языке есть такие специальные слова для половых органов, не ругательные, а такие нежные, ласковые. Он мне говорил, только я забыл… А у нас только мат или медицинские термины…
— Ну еще срамной уд.
— Какой еще ут?
— Ну срамной уд, ты что, не знаешь? Так раньше он и назывался. И сейчас в литературе используется и обыгрывается. И Анечка продекламировала:
