Генерал узнал это румяное личико и переполненные ужасом глаза. Фамилии этого рядового он, конечно, не помнил, что-то такое смешное и нерусское, но сама встреча в память Василия Ивановича неприятно врезалась. И вот этот горе-солдат несется перед ним по лестнице генеральского дома с этажа на этаж, размахивая сапогами и не обращая внимания на приказы остановиться! Ух, шустрый какой, гаденыш!
Майор Юдин, выходящий из своей квартиры и столкнувшийся с босоногим и бесштанным командиром дивизии, растерянно сказал: «Здравия желаю…» — и, не дождавшись ответа, проводил растерянным взглядом скачущего через две ступеньки генерал-майора.
Василий Иванович добежал до первого этажа, пришел в себя и вернулся на лифте. Анечка все хохотала.
О, не смейтесь, смехачи!
Чему смеетесь? Над собою смеетесь!
Кто любил, уж тот любить не может…
Да, читатель, да! Василий Иванович джавахарлал Ларису Сергеевну! Правда, делал он это нечасто, а после такого кошмара и вовсе прекратил навсегда, но, как простодушно каламбурил мой покойный дружок, фак остается факом!
Так что если и был Василий Иванович, как я предполагаю, под грубой советской оболочкой заколдованным рыцарем, то уж никак не Тогенбургом и не Парсифалем. С Тангейзером, впрочем, у него тоже, кроме любви к музыке, было мало общего — нельзя же спорадические совокупления с пухленькой женой соседа приравнивать к многолетним оргиям в душном и благоуханном гроте Венеры!
Да он и сам понимал, особенно сразу же после очередного согрешения, что это стыдно и безобразно, всякий раз он зарекался впредь блудодействовать, но, как и Левушка с Полиной, и мириады мужчин во все времена и на всех континентах, нарушал спустя какое-то время эти зароки.
Оправдывал он свое поведение грубо и неоригинально: «Что ж мне, дрочить, что ли, на старости лет?!» И на мои уверения, что лучше уж действительно мастурбировать, если совсем невмоготу, чем вот так обижать милейшего и добрейшего недотепу Корниенко, генерал брезгливо отвечал: «Ага! Щас прям!» И даже добавлял услышанную от Степки присказку: «Только шнурки поглажу!»
А еще он бессовестно утешал себя отвратительной пословицей, вычитанной у Шолохова: «Сучка не захочет, кобель не вскочит!» Это было совсем уж скверно, во-первых, не стоило даже про себя называть добрую и симпатичную Ларису Сергеевну сучкой, но главное — ничего такого она не хотела и не давала генералу никаких поводов на нее вскакивать.
Она просто мыла посуду после новогоднего застолья в квартире Бочажков, это был первый Новый год без Травиаты Захаровны, и генерал хлебнул, как говорится, лишнего и мрачно опьянел. Не менее хмельной, но веселый и дураковатый Корниенко уже давно отправился спать, Степка, естественно, тоже, да и Лариса Сергеевна позевывала, наклонясь над раковиной, и думала уже, что утятницу можно оставить отмокать до завтра.
Василий Иванович сидел за кухонным столом, жевал погасшую папиросу и глядел налитыми, недобрыми глазами на обтянутый малиновым кримпленом зад соседки.
Сидел, сидел, смотрел, смотрел и вдруг встал, сунул окурок в только что вымытое блюдце и, не говоря худого слова, ухватил Ларису Сергеевну за крутые бедра и притиснул этот дразнящий зад к своему животу, а потом полез медвежьими своими лапами под кофточку и больно сжал теплые и мягкие сиси.
— Ой! Василий Иваныч, ты что?.. Да ты что?! Ну что ты?.. Да тише ты… Ох! Василий Иванович!.. Ну, Василий Иваныч… О-ох!.. Ох! Ох! Ох! Ох! Ох! О-о-о-о-ох!!
Кончив свое дело, генерал опустил задранный кримплен на белые соседкины ягодицы и, так и не сказав ни единого слова, повернулся и вышел, оставив растерзанную Ларису Сергеевну недоумевать и плакать.
И на следующее утро в лифте генерал, буркнув «Здрасьте…», неприязненно молчал, как будто это она перед ним в чем-то провинилась, да и сама простодушная и перепуганная жертва по каким-то непонятным причинам чувствовала себя виноватой.
Только через три недели Василий Иванович позвонил и сказал:
— Лариса, ты сейчас не занята? Зайди ко мне.
— Куда — к вам? — не поняла Лариса Сергеевна, генерал ведь никогда дома не обедал, с утра до позднего вечера был на службе.
— Сюда, в квартиру! — ответил с заметным раздражением Бочажок, и опять все было без всякой романтики и черемухи.
Так вот они и встречались — не чаще двух раз в месяц, и всегда по инициативе генерала, и скоро Лариса Сергеевна расслабилась, стала получать удовольствие и даже попыталась эту некрасивую и грустную историю подретушировать романтическими красителями и опрыскать черемуховыми ароматами. Но после приезда Анечки свидания были прекращены, отношения Бочажка и Ларисы Сергеевны вновь стали добрососедскими, и, если б не исключительное стечение неблагоприятных обстоятельств, никто бы их никогда не застукал.
