Вот и закончить бы нам нашу песню на этой оптимистической и божественной ноте, пусть бы генерал дослужил спокойно, сколько там ему осталось, и вышел бы на пенсию, а Анечка бы растила сына и читала ему Чуковского, Лева бы закончил институт и работал младшим научным сотрудником, а потом и старшим, Сашка бы вырос и стал, на радость деду, музыкантом, виолончелистом или пианистом, но не тут-то было!
Тут этого не было и не могло быть.
Через четыре месяца от Анечки пришло письмо. Распечатав его, генерал обнаружил фотографии Сашки с каким-то плюшевым уродом, кажется, ослом. Василий Иванович полюбовался внуком и стал читать:
«Здравствуй, папа.
Прости, что долго не отвечала на твое письмо, никак не могла собраться с духом, мне и сейчас не по себе, как представлю, как ты будешь это читать. Я знаю, что это письмо тебя расстроит и рассердит. И все-таки попытайся и меня понять и принять то, что я скажу, спокойно. Ты давно уже знаешь, что наши взгляды на жизнь в этой стране, мягко говоря, не совпадают, нет смысла спорить, мы не сможем друг друга переубедить (потом было зачеркнуто: я прошу только одного и), но мы можем и должны уважать друг друга. Короче говоря, мы с Левой решили эмигрировать в Израиль. Родители его уже уехали. Чтобы нас выпустили, нужна твоя подпись, что ты не имеешь претензий. Если ты согласен, напиши, пожалуйста, сразу, чтобы мы выслали нужные документы. Ну а если нет, что ж, ничего не поделаешь. Но я прошу тебя, пожалуйста, у нас просто нет другого выхода, я не хочу жить в этой стране, под этой властью и чтобы мой сын здесь рос, и, если останусь, будет только хуже. Если не хочешь, чтобы я была всю жизнь несчастной, — подпиши эти дурацкие бумаги, я прошу тебя, папа!
Буду ждать твоего ответа и молить Бога, чтобы ты согласился.
До свидания.
Еще раз прости и постарайся нас понять,
Аня
P.S.: Посылаю Сашкины фотки. Он очень смешной и большой хулиган, этому зайцу он уже два раза отрывал ухо. Лева передает тебе привет».
Василий Иванович решил, что он спит и видит кошмар, или внезапно сошел с ума, или это какой-то непонятный ему молодежный юмор, и он снова и снова перечитывал это невозможное в нормальном дневном мире письмо.
Особенно этот постскриптум! Он был откровенно издевательским и безумным, вам, наверное, тоже так показалось. А Анечка-то его в последний момент приписала, как раз чтобы хоть чуть-чуть смягчить наносимый удар, чтобы выказать, так сказать, теплоту чувств. Ну не дура ли? Извиняет ее только то, что эти чувства — ужас и жалость — так ее истрепали, пока она обдумывала и писала роковое письмо, что никакого трезвого ума и твердой памяти у нее не осталось.
Ну что, товарищ генерал? Что мы теперь напеваем?
Тут Риголетто со своими куртизанами будет, пожалуй, слабоват, тут уж скорее жаждущий крови индус-фундаменталист проклинает свою Лакме, спутавшуюся с английским колонизатором, а может, вообще вагнеровский Вотан прозревает гибель богов, и казнит жестокою казнью, и отвергает на веки вечные взбунтовавшуюся дочь — валькирию!
Генерал два дня и три ночи писал ответное письмо, писал и комкал, писал и рвал на клочки. Да и что тут можно было сказать? Какими словами выразить?
Он поехал в город (из поселкового отделения связи посылать, на радость сплетникам, такую телеграмму генерал не хотел) и, макнув корявое перо в казенную непроливайку, написал, продирая бланк, свой ответ изменнице Родины.
И полетело генеральское слово над полями да над чистыми, над лесами дремучими, над артериями водными и пунктами населенными…
Вот тебе, доча, мой сказ:
«СКАТЕРТЬЮ ДОРОГА ТЧК ПОДПИШУ ОДНИМ УСЛОВИЕМ ЗПТ САША ОСТАНЕТСЯ СО МНОЙ ТЧК ОТЕЦ»
…Девиз на его щите изображал молодой дуб, вырванный с корнем; под ним была надпись на испанском языке: «Desdichado», что означает «Лишенный наследства».
Анечка говорила правду — советская власть действительно лишила Василия Ивановича родителей. Но и генерал ведь не врал — время и в самом деле было такое.
Одуревший от безнаказанности Сталин назвал начало своей коллективизации-индустриализации «великим переломом», Солженицын уточнил: «Хребта!» — а нам остается только констатировать, что травма эта оказалась несовместимой с жизнью русского крестьянства и, кажется, самой России.
Некоторые говорят: «Сама виновата!» — и в определенном смысле они, разумеется, правы, как в песне поется:
