Когда все выпили, генерал наклонился к зятю и, понизив голос, спросил: «А что ж ты, Лев Ефимович, молодой жене даже колечка обручального не…» Генерал не договорил, потому что Лева, перебивая его, закричал: «Ань! Кольца! Мы же кольца забыли!!» Анечка воскликнула: «Вот же я дура!» — вскочила, бросилась в прихожую и принесла забытые в кармане шубы кольца.
— Не-не! Как положено! — потребовал Корниенко и стал командовать комически официальным голосом: — Новобрачные, обменяйтесь кольцами. Объявляю вас мужем и женой. Супруг, можете поцеловать супругу!
Супруг целовал Анечку, Лариса Сергеевна вытирала слезы, все хохотали, громче всех — захмелевший Степка, даже генерал растроганно сказал: «Парадоксель!»
Потом все-таки спели «Не забывай». Эту песню Дунаевского на слова Матусовского действительно любила Травиата Захаровна и, как ни странно, Василий Иванович тоже, потому что исполняли ее не эстрадные кривляки, а сестры Лисициан, Карина и Рузанна, дочери, кстати, исполнителя эпиталамы, и так исполняли, такими голосами, что у любого нормального человека, уверял Бочажок, наворачиваются слезы и замирает сердце. Через много-много лет Анечка найдет в интернете эту запись и будет мучить Сашку: «Ну послушай же, как красиво!» — «Мам, я уже сто раз слышал!»
Левушка этой песни не знал, но легко подобрал аккорды и со второго куплета стал подпевать, а Лариса Сергеевна — с третьего и, надо заметить, удивила генерала точностью и красотой маленького своего голоска. Под конец пели уже все, даже Степка, дерзко нарушая приказание отца никогда при нем не петь:
— Вот, Анюта, слышала? — сказал Корниенко и погрозил Анечке пальцем. — Не забывай!
Ночью генерал лежал в наушниках, чтоб, не дай бог, ничего не услышать, и возмущенно думал: «Что ж они там прямо при ребенке, что ли?» Но потом вспомнил, что его самого и Травушку это не останавливало, вздохнул и попытался в конце-то концов заснуть.
Но молодожены тоже боялись, что генерал что-нибудь такое услышит, а Леву, между прочим, и младенец смущал, так что в свою первую брачную ночь они ничем не скрипели, не издавали никаких вакхических воплей и стенаний, просто шептались и хихикали до утра, как в пионерском лагере или в Царствии Небесном.
На следующий день Лева улетел, а через две недели и Анечка с Сашкой.
И остались опять генерал с сыном одни, и зажили по-прежнему, как будто и не было этого сумасшедшего года.
И Лариса Сергеевна снова начала их подкармливать, с Василием Ивановичем, правда, старалась не встречаться, звонила и просила Степку зайти за тефтелями или за половиной пирога с капустой и яйцом, очень вкусного. Сашкину кроватку отдали майору Малафееву, у которого жена снова родила девочку.
А 15 января от Ани и Левы пришла запоздавшая новогодняя посылка со струнами для бас-гитары, пластинкой «Czervone Gitary» и магнитофонными бобинами, которые Степка сразу завел и был страшно разочарован, потому что это был какой-то немецкий хор, исполняющий «Stabat mater», Лева в разговоре с Василием Ивановичем обмолвился, что, на его взгляд, у Перголези эта секвенция грубее и дешевле, чем у Гайдна, на что генерал иронически хмыкнул, но потом признался, что этого сочинения венского классика не слышал, вот зятек и записал для него.
Генерал был растроган, но благодарил почему-то не Леву, а Анечку и постоянно отнимал у Степки магнитофон, чтобы слушать эту божественную музыку, не подозревая, что она божественная и в том смысле, в каком он называл божественной старуху Маркелову, потому что немчура пела приблизительно так:
Может, и хорошо, что Василий Иванович не понимал слов, а просто наслаждался и успокаивался. Он ведь по своей коммунистической дикости считал, что религиозное содержание вредит универсальности и вечности музыкальных форм, так же точно, как славословия Сталину портят ораторию Шостаковича «Песнь о лесах».
