Что ж тут возразишь? Да, повелись с ворами, на чужой каравай раззявили рот, Моисеевы скрижали со всеми «Не укради», «Не убий» и «Не возжелай» расколотили вдребезги и вышвырнули, так сказать, на свалку истории, ближнего своего, и жену его, и детишек его уничтожали как класс и о хлебе насущном молили не Отца Нашего Небесного, а мелких и крупных бесов, ну и получили соответственно шиш без масла и хер без соли и от лукавого не избавлены по сию пору. Поделом вору и мука.
Все так, все так, но нас-то с вами учили же милость к падшим призывать, а не глумиться над ними, мы же вроде назубок затвердили, что нельзя Катюшу Маслову попрекать ее профессией, что и в Мертвом доме возможно духовное возрождение и даже после двойного убийства, нам-то ведь сам Бог велел помнить, что Павел Иванович Чичиков, уж на что нечистая сила, а во втором томе должен переродиться и стать человеком, и вот тут мне впору возопить, как старец Зосима: «Сие и буди, буди!» — но нет уже на это никаких сил, и тьма внешняя и внутренняя застит свет.
И то, что у раскулаченных Бочажков среди разграбленного колхозниками добра были и вещички из точно так же разграбленной до этого помещичьей усадьбы, даже велосипед, описанный в стихотворении Годунова-Чердынцева, это ведь не повод для злорадства и дешевого морализаторства, скорее уж для неизбывного ужаса, как и то, что отец Василия Ивановича, до того как стал кулаком, служил в Красной армии, геройски брал Перекоп и потом участвовал в тех самых расстрелах, о которых свидетельствовал Шмелев и которыми Анечка попрекала несчастного Михалкова.
Этот великий сталинский перелом из всей семьи Бочажков пережил только маленький Вася, мать и сестренка умерли от голода и холода еще в дороге, в телячьем вагоне, дед скончался через месяц с небольшим по приезде на место назначения, отец и старший брат после этого бежали и сгинули в тайге, так же как и тысячи других спецпереселенцев, даже и тех, кто никуда бежать не осмелились.
А Василий Иванович жизнью своей генеральской обязан тому счастливому обстоятельству, что целину в их деревне подымали и колхоз учиняли вовсе не такие принципиальные и пламенные большевики, как Макар Нагульнов, или застенчивый дядя Захар из сериала «Тени исчезают в полдень», или задумчивые платоновские убийцы со своим медведем-молотобойцем.
Местная советская и партийная власть состояла, слава богу, из обыкновенных деревенских лодырей и пьяниц, больше похожих, если брать все тех же «исчезающих теней», на отрицательного героя по кличке Купи-продай и приводящих в отчаяние сознательного и кровожадного пролетария-двадцатипятитысячника, присланного из Ленинграда.
Благодаря этим лоботрясам и головотяпам матери удалось перед самым раскулачиванием отнести младшенького Васятку в соседнее село и сдать на руки тетке.
Когда законы не только не святы, но буквально предписывают неукоснительное нарушение той или иной Божьей заповеди, тогда (о, как часто в нашей истории!) даже лихие супостаты-исполнители являются последней надеждой, а иногда и спасением.
Тетка Настасья была младшей сестрицей Васиного отца, непутевой, а потом и беспутной. Пятнадцати лет от роду весенней бурной ночкой эта оторва тиканула из дому и, не спросясь родительского благословения, выскочила замуж за Егорку Ватуткина, отъявленного охальника и озорника, первого драчуна и последнего голодранца. Со временем Бочажки, наверное, смирились бы и простили ее, но грянула Германская война, развеселого Настиного муженька забрали, и через год он пропал без вести. И тут соломенная (а может, и самая настоящая) вдовушка слезоньки горючие повытерла, горюшко веревочкой завила и пустилась во все тяжкие, прямо как с цепи сорвалась, предаваясь без стыда и без удержу той самой женской опрометчивости. А в последние годы и попивать стала.
Впрочем, ни подлой, ни жадной она не была и приняла племянника без долгих разговоров и уговоров, даже и не попрекнула тем, что родичи от нее все эти годы носы воротили, а вот как беда-то пришла, к ней и прибежали.
Был бы выбор, никто бы, конечно, такой шалаве сыночка бы не отдал.
