Нет, Лева не был девственником в буквальном смысле — с невинностью он расстался давным-давно, еще в третьей четверти десятого класса, посредством Зойки Рахматулиной, которая и нравилась-то ему не очень, но выбирать особо не приходилось и трахаться, конечно, хотелось. Кстати, глагол этот тогда, кажется, еще не употреблялся в таком значении. Особенно смущали Леву Зоины усики, обесцвеченные, но вблизи очень уж заметные, и излишняя волосатость в других местах. Связь эта была пунктирной и недолгой, после выпускного они виделись всего один раз.
А настоящей наставницей Блюменбаума в сладостном Ars Amatoria явилась мамина коллега и подруга Полина Семеновна, или просто Поли, дама замужняя и респектабельная, но отчаянно блудливая. Соблазнила она Леву просто и грубо, без особых сантиментов и даже без слов, впившись напомаженным ртом в его губы и ухватившись опытной рукою за то, что, как говорилось в школьной загадке, повыше колена, пониже пупка. Лева и охнуть не успел, как оказался на диване под Полиной Семеновной, которая уже постанывала сквозь стиснутые зубы, нанизавшись на ошарашенного юношу и размеренно бухая тугим задом, как какая-то баба копра, а не интеллигентная, без пяти минут кандидат наук, женщина.
В этот раз Лева был по-настоящему, не скажу — влюблен, но увлечен и захвачен: Полина Семеновна была еще очень хороша собой, особенно стройным, почти девчачьим телом, в постели проявляла недюжинную изобретательность и неутомимость, а в речах — пикантную и возбуждающую бесстыжесть. Ну и, конечно, мужское, точнее, мальчишеское глупое тщеславие было польщено и распотешено тем, что он вдруг оказался таким прожженным развратником, увлекшим на путь греха взрослую и замужнюю женщину. Прямо как в «Опасных связях». О том, что это его самого увлекли и совратили, первокурсник Блюменбаум как-то сразу позабыл.
Однако и эта связь, хотя и безусловно опасная и взрослая, любовной все-таки не была. Даже романом ее назвать было бы как-то неправильно, роман все-таки предполагает, ну я не знаю, хотя бы минимальные волнения страсти и, как насмешничал мой покойный дружок, «душевные переживания», а тут волноваться и переживать не приходилось — все по четкому расписанию, два раза в неделю, по часу, иногда чуть дольше, как будто какие-то оздоровительные процедуры или занятия в спортивной секции.
«Мне надо на кого-нибудь молиться…» — пел любимый Блюменбаумами Окуджава, и Лева чувствовал — да, надо, именно это ему и надо, но молиться на Полину Семеновну не было решительно никакой возможности.
Однажды он даже не выдержал и спросил:
— Ты любишь меня?
— Ах ты прелесть моя, — сказала Полина Семеновна и, схватив за щеки, поцеловала Леву в нос, — ну конечно люблю, Львеночек!
А ведь мужчине, даже такому маленькому, хочется все-таки, чтобы его любили, а не просто трахали. Даже в том случае, когда сам он, к несчастью, просто трахает, а не любит.
Секс — штука, конечно, хорошая, а в молодые годы так просто незаменимая, что ж тут спорить, но и он может наконец наскучить и осточертеть, и никакие хитросплетения «Камасутры» в этом случае не помогут.
Истинные развратники легко избегают этой унылой автоматизации половой жизни путем экстенсивного или интенсивного развития и расширения зоны своей деятельности, но наш Лева развратником не был, он был хорошим интеллигентным еврейским мальчиком физико-технической направленности, но и с гуманитарными и с эстетическими потребностями и претензиями, правда музыкальную школу он так и не закончил, но и на фортепьяно и на гитаре играл прилично и даже сам сочинил очень милую песенку на слова Мандельштама «Жил Александр Герцевич…», которая понравилась и маме и друзьям, только папа со всей деликатностью, но все-таки обидно указал, что мелодия чересчур уж напоминает краснознаменную песню Соловьева-Седого «На солнечной поляночке». И не удержался, пропел:
Лева и сам расхохотался и песен больше не сочинял.
С Полиной Семеновной он через полгода попытался расстаться, отменяя под разными предлогами свидания, надеясь, что она поймет и отстанет. И она, видимо, понимала, говорила только: «Жаль. Ну звони, когда соскучишься» (Леву это, между прочим, немного задевало — могла бы хоть тут проявить какие-нибудь чувства, устроить сцену, умолять и проклинать, а то «Жаль»! Да ни фига тебе не жаль, стерва бессердечная!), но ужас и стыд заключались в том, что через две-три недели Лева начинал ощущать некоторое беспокойство, воспоминания о жарких совокуплениях с Поли уже не вызывали уныния, напротив — с каждым днем являлись все более прельстительными, и в конце концов Лева звонил и слышал в трубке «Ну привет, пропащая душа». И все повторялось.
