Прервать эту монотонную синусоиду могло только вмешательство извне, и оно наконец произошло, когда их застукал папа. Если бы Лева не был так напуган и пристыжен, он бы, наверное, удивился и призадумался бы, услышав, как родитель орет: «Ах ты прошмандовка!! Свежатинки захотелось?! Да?! Мало тебе?!» — и увидев, как он замахивается, чтобы ударить по лицу полуодетую Полину Семеновну, и, только встретившись глазами с сыном, сдерживается, но уже в дверях все-таки наносит ей страшный и, видимо, очень болезненный поджопник. Ну и папа!
Так что донжуанский список нашего еврейского музыканта был предельно краток, а воспитание чувств толком еще и не начиналось, когда он загремел в армию.
Вообще-то подобные персонажи в Советских вооруженных силах были чрезвычайной и экзотической редкостью, да и Лева попал сюда случайно и, в общем-то, по собственной дурости.
Летом после второго курса умерла бабушка, и родители решились наконец воспользоваться правом, дарованным Леонидом Ильичом, и подали заявление на выезд в Израиль. Лева решил, что ввиду таких умопомрачительных перспектив посещение лекций и семинаров, особенно по общественно-политическим дисциплинам, теряет всякий смысл.
Отъезд на историческую родину оказался между тем делом не скорым, хлопотным и вообще сомнительным, эмиграция откладывалась на неопределенный срок, а академическая задолженность и систематические прогулы превысили уже предельно допустимые значения и положили конец Левиному dolce far niente.
Взяток тогда в военкоматах вроде бы еще не брали, знакомств в этой среде у Блюменбаумов не было, а косить под сумасшедшего и ложиться пусть ненадолго в психушку Лева отказался наотрез, он этого боялся еще больше, чем армии.
Интересно, что было бы, если бы он встретил Анечку еще в Москве? Да скорее всего ничего бы и не было. Лева к девушкам приставать не умел и стеснялся, а красивых и вообще горделиво обходил стороной, чтобы не нарваться, как Осип Эмильевич, на смущенье, надсаду и горе!
Ну а сам он показался бы Анечке слишком молоденьким и смазливым. Для нее ведь тогда существовали только те мужчины, у которых можно было бы при случае спросить: «Тебе покорной? Ты сошел с ума?» А предположить, что с этим мальчиком может вдруг возникнуть ситуация, оправдывающая этот вопрос, было просто смешно.
Вообще-то и К.К. никакой покорности от Анечки не требовал, ему как раз очень было по вкусу, что любовница у него такая надменная и независимая, загса не домогается и на шее не виснет.
Но одно дело — столица, совсем другое — Шулешма-5. Здесь, среди носителей иной культуры и, можно сказать, иного языка, Лева и Анечка явились друг другу без преувеличения лучами света среди темного царства. И этот свет в окошке с неизбежностью сходился клином, фокусировался и становился пожароопасным.
Но я опять сильно забегаю вперед, поначалу-то их взаимное притяжение носило характер общекультурный и внеполовой, по крайней мере со стороны Анечки. Они просто были рады обретению родственной души в тылу врага, так бы, должно быть, обрадовался Штирлиц, выйдя на связь с Банионисом из «Мертвого сезона». Хотя нет, это все-таки большое преувеличение, лучше, наверное, сравнить со знаменитой встречей потерявшегося шотландского миссионера Ливингстона с нашедшим его в дебрях Африки американцем Стэнли. Окружающих их со всех сторон военнослужащих Анечка и Лева почитали ведь не столько врагами, сколько опасными дикарями, как у Киплинга — half-devil and half-child.
Вообще, если отбросить юношескую уверенность в собственной непричастности, в том, что «ты гандон, и ты гандон, а я виконт де Бражелон», то я с моими молодыми героями вынужден согласиться. Это расистское и империалистическое определение жертв английского колониализма — полубесы-полудети — идеально подходит, по-моему, к новой исторической общности, советскому многонациональному народу, ко всем нам, и хорошо объясняет и наши мелкие и крупные злодейства, и наше обезоруживающее простодушие…
— Ну это уже маниакальность прямо какая-то!
— Не понял?
— Да что ж вы опять с этой вашей советской властью, ну сколько же можно? Какая же это «Аморе! Аморе!»?! Сначала какие-то гадости непристойные смаковали, а потом опять за свое! И кстати, если уж зашла речь, ваше описание Советского Союза как Царствия Сатаны даже и с христианской точки зрения никуда не годится!
— Почему это?
— Да потому, что Сатана, как вам должно быть известно, Князь мира сего, понимаете, всего мира, а не отдельно взятой страны. Вот послушайте-ка, что ваш любимый Льюис пишет: «Оно (христианство) утверждает, что война — гражданская и мы с вами живем в той части Вселенной, которую оккупировали мятежники. Оккупированная территория — вот что такое этот мир. А христианство — рассказ о том, как на территорию эту сошел праведный царь, сошел, можно сказать, инкогнито и призвал нас к саботажу». И никакой, заметьте, советской власти, которая тогда уже не один десяток лет существовала!
