— Все верно, только в некоторых местах эти саботажники книжки писали, пусть и не бестселлеры, и подначивали других к сопротивлению, а у нас их к стенке ставили тысячами, и в лагеря гнали миллионами, и свели на нет, так что победа мятежников тут была абсолютная.
Я помню, покойный Саша Башлачев в незапамятные времена, прослушав мою рукописную книжечку «Общие места» (стихи из которой я использовал в девятой главе, чтобы Бочажка разозлить), сказал, что ему очень жаль, что я свой талант трачу на такую хуйню, как советская власть. В смысле, лучше бы я посвятил этот талант темам вечным и универсальным. Я же ответил, что она совсем не хуйня, а именно что вечная тема, то есть что советская власть в той или иной степени существует всегда и везде, что это такая вселенская сила, кажется, я помянул энтропию (о Сатане я тогда кликушествовать еще не обык), а у нас она просто впервые явлена без прикрас и во всей красе.
Кстати уж вспомнилось по касательной — Наталья Леонидовна Трауберг, которая вообще к писаниям моим относилась незаслуженно хорошо, сказала по поводу вот такого стишка:
— Нет, не потому он был весел. Просто он был святой.
Конечно, святой, тут Наталья Леонидовна ошибиться не могла, она и сама, кажется, была такая, спорить я тогда не осмелился, но все-таки — представить Честертона на Колыме или хотя бы на Соловках? Не стал бы он там веселиться, он ведь был святой, а не сумасшедший и не бесноватый, как некоторые его советские и зарубежные коллеги.
Ну вот видите — сами меня спровоцировали. Помните, как молоденький мастеровой отбрил Достоевского, стыдящего пьяную компанию за матюки:
— А ты что же сам-то семой раз его поминаешь, коли на нас шесть разов насчитал?
А встречи Левы и Анечки в библиотеке стали ежедневными, оживленными и задушевными. И бедная Машка не сразу заметила, что на нее никто уже никакого внимания не обращает, как будто ее и нет вовсе, поначалу-то она только радовалась этим волнующим и многообещающим чаепитиям. Потом, конечно, поняла, что оказалась в собственной библиотеке третьей лишней. Еще бы не понять — если Анечка, например, говорила, что завтра едет в город, то Лева отвечал: «Ну тогда до послезавтра!» и на следующий день тоже не приходил. Машка про себя кипятилась и обижалась. Она совсем запуталась в своих бурных и негативных эмоциях и сама уже не понимала, кого к кому больше ревнует, Анечку ли к рядовому Блюменбауму, Левушку ли к своей лучшей, но не очень верной и внимательной подружке.
Неглубокая чаша терпения переполнилась, когда эта подружка уже в дверях (Лева, слава Богу, убежал раньше по каким-то музыкантским делам) посмотрела на Большую Берту и сказала:
— Машка, ну что ж ты так этими тенями мажешься, смотреть страшно.
— Какая есть. Желаю вам другую! — выпалила бедная Маша.
— Чего-чего? — рассмеялась Аня. — Ну зачем же нам другую? Я тебя и такую люблю — размалеванную! Не дуйся!
И разлучница ушла, а Машка разрыдалась от унижения — сообразив, что вместо того, чтобы поставить на место обнаглевшую подружку, только подчеркнула этою ахматовской строчкой свою от нее зависимость, ведь даже и стихотворения этого не читала, только слышала, как Анечка цитирует.
И когда на следующий день генеральская дочь позже обычного подошла к библиотеке, она увидела рядового Блюменбаума, приплясывающего от мороза перед закрытой дверью, — Машка стала ходить на обед домой.
Гарнизонная жизнь мало имела для меня привлекательности.
Генерал Деникин в своих воспоминаниях сдержанно укоряет автора знаменитой повести «Поединок» — по отдельности-де в царской армии такие офицеры, к сожалению, встречались, но чтоб целый полк?! Не было такого и быть не могло!
Упрек странный и совсем не учитывающий ни специфику литературного творчества вообще, ни конкретные цели, стоявшие перед Куприным, — потрафить интеллигентной и прогрессивной публике, телеграфисту Ятю, например, или Максиму Горькому. Не для генералов писано.
На сайте GoldLit.Ru безымянный наставник современной учащейся молодежи пишет:
