Но тут вбегает дневальный, который стоял ввиду чрезвычайных обстоятельств не на тумбочке, а на стреме на лестнице, и орет: «Атас!» Оказалось, дежурному по части приспичило среди ночи обойти дозором казармы. Деды врассыпную по койкам и притворились спящими. Входит дежурный, уже на лестнице учуявший неуставной запах. Обращается к дневальному за разъяснениями, тот только таращит глаза, дежурный по роте тоже оказывается Немогузнайкой, проклятой еще великим Суворовым. Взбешенный офицер рыщет по казарме, заглядывает в бытовку, курилку и сортир, даже в канцелярию и наконец заходит в Ленинскую комнату. И там среди стендов с членами Политбюро и брошюр с первоисточниками марксизма-ленинизма обнаруживает бурлящее ведро с торчащей из него бараньей ногой! Настоящий ночной кошмар!
На следующий день начинается следствие — запирающиеся дежурный по роте и дневальный отправляются на губу. Капитан Пузырев применяет дедуктивный метод и вычисляет вора. Мамей слышит от дедов очередное «Не дай боже́!» и берет на себя вину не только в краже, но и в осквернении Ленинской комнаты. И офицеры делают вид, что поверили в то, что молодой боец безнаказанно варил себе баранину среди ночи. Слава богу, угрозы капитана Пузырева отдать Мамея под суд не осуществились, воришка отделался гауптвахтой.
Даже внешним видом старослужащие разительно отличались от нелепых салаг и замызганных молодых. Ремень они носили «на яйцах», то есть предельно свободно, а пряжки зачем-то сгибали, в то время как молодежь обязана была перетягиваться до потери дыхания, так чтобы досужий черпак, решивший проверить это дело, не смог бы просунуть под ремень указательный и средний палец.
Обмундирование солдаты, отслужившие первый год, тут же ушивали — галифе превращались в какие-то подобия кирасирских лосин, а хэбэшки укорачивались и обуживались до возможного минимума. С сапогами тоже что-то такое делали, уже не помню.
Не знаю, как в других местах, но у нас в части даже манера гладить обмундирование должна была подчеркивать разницу между старослужащими и салажней. На спине дедов и черпаков красовалась четкая поперечная складка, и когда рядовой Сергиенко на втором месяце службы по наивности отутюжил и себе такую же, изумлению и негодованию старших товарищей не было конца, причем Сергиенко не сразу даже понял, за что его так нещадно дрючат, он ведь хотел, наоборот, выслужиться и показать свое старание. И ужас был в том, что, как он ни пытался потом загладить в буквальном смысле свою вину, проклятая линия оставалась видна, и при взгляде на его спину всякий черпак орал: «Сергиенко, блядь, ты чо?! Задедовал?!» — и тут же измышлялось какое-нибудь тяжкое и издевательское наказание.
Ну так все-таки — почему слушались?
Во-первых, конечно, потому что деды и черпаки были уже спаянной и оскаленной стаей, а каждый салага встречал их натиск один-одинешенек, оглушенный, перепуганный и ничего не понимающий. Вот братья Макеевы были вдвоем и, даром что невысокие и щуплые, могли встать спина к спине и огрызаться и отмахиваться, и никто им был не указ, ну отмудохали их, говорят, раза два-три да и отстали. На моей памяти к ним уже никто и не совался, и, являясь формально молодыми, они вовсю дедовали и кабанели. Ну да они вообще были крутые, отпетые харьковские хулиганы, а может, и бандиты.
Замполит капитан Пузырев однажды за что-то одного из них отчитывал и говорит:
А Макеев посмотрел долгим и наглым взором и говорит:
— Да нет, отравиться боюсь!
С другой стороны, Хрущаки ведь тоже были братья-близнецы, а никакой борзостью не отличались, помалкивали в тряпочку и ничем друг другу не помогли. И когда у одного из них, который был женат, деды отняли письмо от затосковавшей супруги содержания откровенно эротического и стали, как подполковник Туков, зачитывать его вслух, другой братец не встал на защиту семейной чести, да и сам адресат только пыхтел и глупо улыбался, хотя мне, наверное, стоит задуматься не об этом, а о том, почему же я-то, мнящий себя наследником и хранителем иной культуры и иных идеалов, отводил тогда глаза, затыкал уши и молчал в ту же самую тряпочку.
Конечно, многое объясняется шоком (в некотором смысле культурным), который испытывали все эти мальчишки, вчерашние школьники и маменькины сынки, очутившись в таком неописуемом и непостижимом мире. А насколько силен был этот шок и насколько велика была убежденность, что здесь все совсем не так, как в обыкновенной и нормальной жизни, судить можно по тому, что приблизительно каждый десятый из обучающихся строевому шагу забывал в смятении, в каком порядке движутся при ходьбе человеческие ноги и руки, и по команде «Шагом марш!» поднимал одновременно обе левые конечности, а потом обе правые, как какая-то жуткая марионетка.
Даже я, детство и отрочество проведший рядом с этим миром и его обитателями, был ведь настолько поначалу оглушен и контужен, что не только поверил тогда ночью, что дежурный будет и впрямь резать хохлов, но и перепугался, как бы он не перепутал осетина с украинцем, у меня ведь и место рождения Шепетовка!
