Даже и русский язык здесь был не совсем таким, как на гражданке, я, например, ни до, ни после армии ни разу не слыхал ругательства «Нюхай хуй!», а у нас в казарме оно было, пожалуй, самым распространенным… А голова называлась чаканом. У рядового Масича на внутренней стороне пилотки было написано «Думай, чакан!». «Настучать по чакану», соответственно, означало набить морду.
И вторичные знаковые системы тоже были самобытными и пугающими.
Однажды ефрейтор Егоров в столовой погнал меня за кружкой (не могу вспомнить и понять — почему? Не хватало на столе кружек, что ли? Так тогда бы какой-нибудь салабон без кружки должен был остаться, ну да неважно) и я был так рад, что смог довольно быстро выполнить его повеление, но, подлетев к столу и протянув ему кружку, тут же получил этой кружкой по недоумевающему чакану.
Большинство кружек в столовой были нормального зеленого цвета, но попадались и белые. Пить из них было нельзя. Ибо предание, передаваемое от призыва к призыву, гласило: некогда именно из белых кружек пил… не помню уже этого имени… ну, скажем, Ваня Петров. А был этот баснословный Ваня Петров пидорасом и хуесосом, за сливочное масло обслуживающим некоего ужасного хлебореза-азербайджанца. И с тех давних пор белая кружка — воплощение содомской мерзости, выпить из нее — несмываемый позор! А ты, чмо, дедушке ее притащил!
Или, скажем, вопрос: «Ты что, не наедаешься?» Где-то там, в большом мире, эта фраза выражает заботу и участие, ну, может быть, подшучивание над каким-нибудь обжорой, а у нас в части, обращенная к старослужащему (у салаг спрашивать глупо — конечно же, они не наедаются), она звучала смертельным оскорблением. Настоящий дед к казенной еде должен был относиться аристократически сдержанно.
Однажды я в бытность черпаком, задумавшись над рифмами очередного венка сонетов, коим я собирался порадовать далекую даму сердца, протянул руку за жареной рыбой, но был справедливо остановлен дедом по фамилии Емец:
— Сначала дедушки!
Я, раздосадованный собственной оплошностью, не подумав, огрызнулся:
— А ты чо, Емец, не наедаешься?
И Емец, бедняга, чтобы защитить честь деда, вынужден был со мною немного и неудачно подраться, и, если бы не ефрейтор Жуйко, мне бы по возвращении с обеда пришлось иметь дело уже со всеми возмущенными таким нарушением субординации дедами.
И когда ефрейтор Семенов, втихаря высасывая в ночи банку сгущенки, заснул и утром оказался измазанным и липким, издевательства над ним, и вопросы, у кого это он отсасывал, и приставшая к нему кличка Обтруханный объяснялись еще и тем, что как дед он не должен был выказывать такой салажьей страсти к сладкому.
Эта глава предназначалась, собственно, для того, чтобы читатель вообразил себе в этой агрессивной среде Левушку Блюменбаума, хотя теперь он в казарме только ночует, да и вообще сам уже дед, но в первый год хлебнул он этого добра по полной. Ну и чтобы стало понятно, что на таком вот фоне даже и у Машки Штоколовой шансы были выше нуля, а уж генеральская доченька просто лучилась и сияла нездешнею красою и чистотой, именно чистотой, несмотря на свое сомнительное и соблазнительное положение, и что как гений чистой красоты и чистейший образец чистейшей прелести она днем затмевала божий свет, а ночью землю освещала!
Но тут возникает иная проблема: а герой-то мой, Василий-то Иванович, каким он предстает на этом фоне цвета застиранного и выцветшего хаки?
Если во вверенных ему частях такое творится, не вправе ли мы считать его виновником этого бреда и кошмара? Не он ли должен был навести уставной порядок, пресечь безобразия, наказать виновных, защитить невинных?
Конечно, он, о чем тут говорить. Ну так он ведь и наводил, как мог, и наказывал, и защищал. Настоял на том, чтобы двух сержантов, избивших молодого бойца, все-таки судили и посадили, чтобы дело не замяли. Этот случай все долго помнили и боялись, поэтому, когда мы с Левой служили, таких вот явных избиений, в общем-то, и не было. Но изменить систему генерал не мог.
Хотя бы потому, что ничего о ней не знал, а если бы узнал, сошел бы, наверное, с ума от отвращения и ужаса. Вот ей-богу, он искренне считал, что все это, как и утверждал ГлавПУР, отдельные и вопиющие случаи и при должном внимании командиров и усилении воспитательной работы такие безобразия можно легко искоренить.
В его батарее такого не было и быть не могло, и в его тиксинском полку тоже. Или уже было?
Говорят, настоящая дедовщина началась, когда сокращали срок службы, в одной казарме оказались тогда те, кто уже дослуживал третий год, и те, кто призвался всего на два, вот, мол, от такой несправедливости и стали шугать салаг. Как-то это, по-моему, чересчур уж логично и просто.
