Да что там генерал! Вон телефонистка, жена капитана Пузырева, которая несла боевое дежурство вместе с нами, и та настолько не понимала, что у нее перед глазами творится, что, наблюдая, как я полночи отмываю туалет и драю полы в коридоре и во всех аппаратных кроме секретных (я в этом боевом расчете был единственный салага), она умилялась моему трудолюбию, говорила, что кому-то повезет с таким мужем, и призывала ухмыляющихся дедов не быть лодырями и брать с меня пример, ну хоть помочь мне немножко.
Вспоминаю разговор с отцом-полковником после моего дембеля, тот самый, в начале которого мне было предложено поступить в училище и стать политработником. И тут меня прорвало! Тут я все выложил отцу про его любимую армию, подкрепляя свои тезисы красочными примерами.
Отец сначала не верил, говорил, что я вру, что этого не может быть, что это только такие, как я, разгильдяи и бездельники сочиняют всякие гадости и клевещут, а потом сказал: «Ну, значит, офицеры у вас плохие!»
Да нормальные офицеры, папа. Получше, чем в других местах. Не в этом дело.
Когда в перестройку высокие армейские чины, отбиваясь от журналистов-разоблачителей и комитетов солдатских матерей, напирали на то, что какое общество, такая и армия, чего вы к нам-то привязались, сами таких уродов вырастили, которые друг друга калечат, — ведь это была в некотором смысле правда.
Потому-то и трусили салаги, потому и наглели деды, что все мы были мальчиками советскими, много чего впитавшими с молоком матерей, сызмальства привыкшими жить по лжи и терпя, чего терпеть без подлости не можно, если позволено мне будет объединить двух великих русских консерваторов.
Да готовы мы были, готовы заранее унижаться и унижать, поклоняться силе и гнобить слабых. А в казарме эта наша готовность находила питательную среду и превращалась в устойчивые житейские привычки и практические навыки.
Армию тогда называли школой жизни, и она таковой и на самом деле была — школой трусости и лжи, жестокости и холопского презрения к труду и уму.
Цитируя теперь уже либерала (может, и великого, кто знает?),
И, держа в голове, что подавляющее большинство мужского населения Советского Союза было вышколено таким вот образом (даже если забыть о тюрьмах и зонах), перестаешь удивляться и негодовать, слушая новости, вернее, удивляешься как раз тому, что у нас хоть что-то иногда все-таки получается и что остается еще надежда.
Да, читатель, можете даже не говорить — опять вшивый о бане! А о чем же еще? Как иначе-то? Иначе ведь так вшивыми и останемся! И как Сулла, кажется, и еще какой-то древнегреческий философ, примем позорную и гадкую смерть от этих паразитов…
Ну а напоследок еще картинка, отдающая уже не плохой литературой, а дурным кино.
Раннее зимнее утро. За окнами — мрак и мороз. Слева в проеме сержант Евтушенко. Он играет на аккордеоне «Дунайские волны». По центру человек двадцать молодых солдат в белых кальсонах и исподних рубахах, разбившись на пары, неловко пытаются танцевать вальс. Никто на них не обращает особого внимания, все уже привыкли. Лампы дневного света заливают этих гротескных плясунов светом нисколько не дневным, а каким-то мертвенным и инфернальным.
Всякий раз, как Евтушенко бывает дежурным по роте, эта сцена повторяется. Прокричав «Рота, подъем!», он обращается к вскочившим салагам и молодым:
— Ну что, воины? Зарядка или танцы?
И всякий раз толстенький салажонок с забытой мной фамилией, пытаясь перекричать хор, отвечающий «Танцы! Танцы!», безнадежно орет:
— Зарядка!
Но никто кроме него не хочет ради такой глупой гордыни выбегать из надышанной казармы на черный ледяной ветер, дующий из степи, и маленькому спесивцу приходится найти себе пару и кружиться вместе со всеми под сбивающуюся с ритма музыку и ленивые насмешки валяющихся на нижних койках дедов, в числе которых и я, понимаете?
Любовь — неизъяснимое таинство, в этом нет сомнения.
Именно что таинство! И сколько б нам открытий чудных ни вешали на уши пытливые британские ученые и одуревшие российские журналисты, не сводится она к гормонам, феромонам и естественному отбору, и никуда нам, ребята, от этой таинственности и этой сакральности не деться, покуда сохраняем мы еще хоть какую-то человекообразность.
Поэтому то, что произошло этим летом с Анечкой и Левой, при всех очевидных психофизиологических и социокультурных предпосылках рационально до конца понято и объяснено быть не может, да и описания толкового от меня, боюсь, ждать не приходится, учитывая преклонный возраст и память, изменяющую на каждом шагу, словно какая-то Манон Леско.
Помню только с душевным сокрушением и смущением, что этими самыми амурными делами переполнена была чуть ли не вся жизнь, безумствовал ведь неоднократно и с полной отдачей, но вызвать теперь из мрака забвения интересные детали и волнующие нюансы никак не получается.
