У вас же, я надеюсь, с памятью получше, и вы еще не забыли те зимние библиотечные чаепития и то, что едва занявшееся тогда взаимное чувство пламенною любовью не разгорелось и испепеляющей страстью не полыхнуло — из-за Машкиной ревности и Сашкиного рождества.
Но, похоже, очаги потенциального стихийного бедствия не были окончательно локализованы и погашены и, дожидаясь своего часа, таились и тлели где-то на глубине, как в торфянике.
Аня, конечно, и думать уже забыла об интеллигентном и смазливом бас-гитаристе и барабанщике, совсем уж не до того ей было все это время, да и сам Лева мало-помалу перестал вздыхать по этим платоническим встречам и выбросил глупости из головы, тем более дембель-то приближался — томительно медленно, но неизбежно, а там Москва, и бескрайняя свобода, и безграничный диапазон счастливых возможностей и случайностей.
Он даже и о Полине Семеновне пару раз повспоминал, но больше представлял институтских красавиц — и чего он, спрашивается, так их боялся и сторонился? Уж теперь-то все будет по-другому, дембель Блюменбаум никому спуску не даст!
Но в высшем суждено совете было совсем иное, и это открылось Левушке уже 7 мая.
Они с Шурой Сазоновым и Фаридом Махметовым меняли на фасаде Дома офицеров «МИР, ТРУД, МАЙ!» на «НИКТО НЕ ЗАБЫТ, НИЧТО НЕ ЗАБЫТО!» и довольно похабно шутили по поводу девочки на руках у воина с мечом-кладенцом, гарнизонный художник действительно изобразил ее чересчур уж большой и губастой, и тут раздался голос:
— Здравствуйте, Лева.
Блюменбаум, стоящий на лестнице и поддерживающий тяжелый щит, оглянулся через плечо вниз и увидел те самые очи жгучие и прекрасные в обрамлении… да нет, не в обрамлении, а в настоящем сиянии и ореоле золотых волос.
И еще он увидел то, что увидеть можно было только сверху в вырезе оранжевого сарафана. Хотя ему хватило бы и одних глаз с волосами.
— Вы что, меня не узнаете?
— Здравствуйте! Узнаю, ну что вы, узнаю, конечно! Здравствуйте, Аня…
— Я мешаю, наверно?
— Нет-нет! Что вы? Нисколько вы не мешаете!.. Фарид! — отчаянно крикнул Лева. — Ну давай уже! Ну чего ты там возишься?!
— Быстро только кошки рожают! — ответил откуда-то сверху невозмутимый Махметов.
— Ну я пойду, наверное. До свиданья. Рада была повидаться. Пока!
— И я рад! Очень рад! Спасибо! — за что-то поблагодарил Левушка. — До свиданья!
И чуть не грохнулся с лестницы вместе с воином-освободителем и его девчонкой, неосторожно и противоестественно выворачиваясь, чтобы подольше проводить взглядом оранжевую Анечку и синюю коляску, которую он только сейчас заметил.
А Аня и вправду после родов похорошела: волосы стали ужасно густыми и пошли волнами, и кожа сделалась такой чистой и шелковой, но главное — глядела она теперь не с жалким подростковым вызовом, а уверенно и спокойно, совсем как взрослая и умная женщина.
Беременной эта златовласая женщина уже не была, замужем вроде бы тоже, так что Лева, как тогда шутили, имел полное половое право вожделеть и домогаться, никаким заповедям, императивам и кодексам это не противоречило, разве что здравому смыслу, но на него в таких случаях никто не обращает внимания, и, разобидевшись, он исчезает.
Вот Блюменбаум и выходил при первой возможности на крыльцо Дома офицеров и торчал там, высматривая генеральскую дочь и нарываясь на выговоры начальства и упреки ожидающих его на репетицию сослуживцев.
Вотще забирался он на теплую крышу и озирал улицы городка, лоджии и окна генеральской башни и дорожки, бегущие меж берез к блещущему озеру, и совершенно напрасно заколотилось его сердце, когда он наконец увидал женскую фигуру с коляской, сворачивающую за угол Дома быта, и зря он помчался вниз и, рискуя получить взыскание, устремился в погоню — не Анечка это была, дура какая-то толстожопая, как мог он так обознаться!
Однажды, правда, ему повезло, и он увидел Степку, внезапно выросшего из-за ограды лоджии (он там курил, сидя на корточках, чтобы никто не увидел). Лева знал, что этот носатый пацан — генеральский сын, они ведь шефствовали над «Альтаиром», так что теперь окна, за которыми таилась непостижимая донна Анна, были известны. Ну а что толку? Днем они отражали майскую синеву и облака, а по вечерам плотно занавешивались, и ни одной тени ни разу на этих светящихся зеленых шторах не обозначилось.
Если вам такая ситуация кажется надуманной, то вы, скорее всего, не служили в советской армии или же позабыли ту давнюю службу.
