Хотя солдатики, которым посчастливилось попасть в команду Дома офицеров, по сравнению с остальными пользовались прямо-таки возмутительной свободой и относительной безнаказанностью, но пойти просто так шляться по поселку в поисках возлюбленной было немыслимо. Лева, кстати, попал в эту привилегированную шайку-лейку (так их называл начальник политотдела) как раз потому, что предыдущий басист совсем уж окабанел и был пойман ночью патрулем, когда возвращался со свиданки, да еще и в пьяном виде. Ну и вылетел с треском из Дома офицеров на боевое дежурство. А уж днем Леву бы сразу остановили — чего околачивается без дела, где не положено?
Так прошел май, месяц, который Александр Блок, несмотря на пахучие сирени и прохладные ландыши, обозвал жестоким, и Левушка был последним, кто стал бы с этим спорить.
Элиот, правда, настаивает на том, что the cruellest month, breeding Lilacs out of the dead land, — это вовсе и не май, а апрель, но тут, наверное, сказались различия в климате и влияние теплого течения Гольфстрим…
Но куда, в самом деле, запропастилась наша Анечка?
А Анечка плавает себе по озеру на папиной лодочке-катамаране, загорает-купается вдали от неприятно людного пляжа, книжечки читает, хрумкает импортные яблочки да соседкины пирожки, ледяным морсом из термоса запивает. Вот уж кто воистину окабанел!
Она теперь, словно барыня какая из Серебряного, а может, даже из девятнадцатого века, с дитем своим только мулюкается да тетешкается, а заботы и хлопоты на нянек и дядек переложила, в основном на Ларису Сергеевну, потому что дядьке Степе это уже поднадоело, да и каникулы начались.
А Лариса Сергеевна и рада — сама Анечку гонит из дому. Недовольна она только одним — тем, что Сашок так много спит. Спал он, кстати, теперь на лоджии — Аня наконец убедила всех, что возить ребенка по горячему асфальту глупо.
Лева несколько раз с тревожным недоумением — кто такая? — замечал непонятную тетку на генеральской лоджии: это Лариса Сергеевна умилялась на спящего Сашку и ждала, когда же он наконец проснется и можно будет с ним играть и целовать его.
«Прошла весна, настало лето, спасибо партии за это!» — веселился Шурка Сазонов, но меланхолическому Леве все было до лампочки, а ведь вот — он уже стал дедушкой, еще полгода, и все!
Да и само по себе лето было хоть куда — благоуханное и стрекочущее, истомно жаркое, но со своевременными недолгими ливнями и веселыми, как бы резвящимися грозами.
Так что Анечка пополудни ежедневно уплывала почти на середину озера и проводила там под маминым бамбуковым зонтиком времен дружбы Сталина и Мао часа три, а то и четыре, в блаженном, хотя уже и несколько томительном одиночестве.
Лодки и катера рыбхоза в эту часть озера никогда не заплывали, а в городке было всего-то пять лодок, включая генеральскую.
Это может показаться странным — рыбалкой ведь увлекались очень многие офицеры и прапорщики, но, во-первых, никто не рассчитывал, да и не хотел всю жизнь провести на берегах Вуснежа, вот так заведешь лодочку, а тебя — бац — и переведут куда-нибудь в Среднюю Азию, да и где их было взять, лодки эти? Что-то я не припомню их в свободной продаже, разве что резиновые. Надувная, кстати, резиновая лодка имелась у Фрюлина, латаная-перелатаная, наверняка ворованная, но когда, где и у кого — не могу сказать.
А Бочажкам их славный катамаран достался от предшественника Василия Ивановича на должности комдива, тот его привез откуда-то с Белого моря, но, получив повышение в Москву, скрепя сердце вынужден был оставить — в столице пришвартовать это дюралевое судно было негде.
Сделан катамаран был военными умельцами из двух подвесных авиационных баков, их сигарообразность идеально подходила для этой цели. Рассчитано это плавсредство было на шесть человек, ну, если потесниться, можно разместиться и ввосьмером, хотя в недалеком уже будущем после выпускного вечера Степки катамаран легко вместит 14 молодых человек, даже толстяка по кличке Колбас, и незабываемо поплывет с ними по мерцающей лунной дорожке, правда, одна девочка спьяну вывалится за борт, но будет выловлена и станет соблазнительно менять в синей мгле мокрое платье на белую рубаху самого длинного выпускника, Сереги Лухманкина, который потом закончит военное училище и сразу же погибнет в Афгане…
Кроме знатной вместительности и грузоподъемности генеральская лодка обладала еще и великолепной остойчивостью, если я правильно употребляю этот морской термин, то есть была практически непотопляема (мелькнул соблазн продолжить это предложение сравнением — непотопляема, как… и назвать кого-нибудь из неунывающих деятелей литературы и искусства, но не стоит этого делать, лодка-то была хорошая!).
