Сбор был назначен на 12:30 следующего дня, который выдался воистину прекрасный: жаркий, но с многочисленными облачками, периодически наплывающими на солнце, чтобы зной не стал совсем уж изнуряющим и не испортил нашим героям все удовольствие.
Поскольку Анечка повела всех к своей любимой, опаленной молниями сосне, компания растянулась на узкой тропинке меж бузиной и ивняком, словно экспедиция Кристофера Робина к Северному полюсу. Впереди шла генеральская дочь с авоськой с хлебом и овощами, следом Корниенко и Василий Иванович несли тяжелый, сваренный стройбатовцами из листов стали мангал, потом Лариса Сергеевна осторожно катила коляску с младенцем, и замыкал шествие Степка, нагруженный рюкзаком с картошкой, бутылками и прочей снедью и эмалированным ведром с мясом.
— Ань, ну скоро?
— Да пришли уже.
Летом это козырное место посещалось гораздо чаще, преимущественно деревенской и поселковой молодежью, о чем свидетельствовали осколки и пробки от бутылок и тарзанка на сосне, сделанная из старого пожарного шланга и привязанная к самому толстому, почти горизонтальному суку.
Вот и сейчас на Анечкином любимом месте сидел в неполном составе ансамбль «Альтаир» с неизбежным Фрюлиным. При появлении Бочажков и Корниенок старшие товарищи Степки испуганно побросали недокуренные сигареты, опорожненную бутылку отшвырнули в кусты и, с нескрываемой злобой ответив на приветствия, собрали манатки и удалились. Горячительные напитки у них, по-видимому, уже кончились, потому что Фрюлин за ними не последовал и попытался сесть на хвост нашей компании, стал таскать хворост, учить, как с одной спички развести костер, обещать тут же наловить раков майкою, а может быть, и рыбки.
Но Василий Иванович жестко и безоговорочно его отшил, назвав деятелем и порекомендовав не портить людям отдых. «Давай, давай! Нечего тут!.. Ну ты что, русского языка не понимаешь, в конце концов?» Аня вспыхнула от такой генеральской беспардонности, но сдержалась и ничего не сказала. И правда, Анечка, ну чего людям отдых портить?
Натащили гору хвороста, генерал и Корниенко выпили по первой «За успех нашего безнадежного дела!» и стали разводить огонь, женщины нанизывали мясо на шампуры, оглоед Степка на этом наконец-то занявшемся огне обуглил, нанизав на палочку, половину батона, густо посолил и съел, запивая из горла напитком «Буратино», а проснувшийся младенец пускал пузыри и гукал, обращаясь к рыжей и нахальной белке, которую разглядел в хвое только он один.
Потом купались и брызгались. Потом Аня, зная фобии своего братца, закричала, указывая в камыши: «Змея!» Степка с диким воплем и молниеносно, как будто в замедленной киносъемке, выскочил из воды и взлетел на тарзанку, почти до самого верха, и висел там некоторое время, как пугливый иностранный укротитель из «Полосатого рейса», не обращая никакого внимания ни на Анечкин хохот, ни на гнев отца:
— Трус! Бросил сестру! В минуту опасности! Бросил женщин и детей! Старика отца! Шкуру свою спасал!.. А ну слезай немедленно!..
— Да не было никакой змеи! Шутка!
— Очень глупая шутка! — сказала Лариса Сергеевна, которая тоже перепугалась.
Чтобы хоть как-то себя реабилитировать, Степка решил показать всем этим насмешникам, как прыгать в озеро с тарзанки. Вода тут у высокого берега была почти сразу глубокая, с головкой, так что никакой опасности эти прыжки не представляли.
Сиганул Степка довольно высоко и далеко, но не очень удачно, хотел перевернуться, как деревенские пацаны, но не сумел и шлепнулся о воду спиной. У Корниенко получилось намного лучше — он подлетел еще выше и удачно солдатиком нырнул. Потом прыгала Анечка — красиво и ловко, как и все, что она делала, и даже Лариса Сергеевна, которую раскачали муж и Степка, взвизгнув, взмыла над озером и более-менее благополучно приводнилась.
Генерал скептически наблюдал за этим весельем с внуком на руках, не решаясь присоединиться — несолидно как-то, командир дивизии и на качелях каких-то качается, как пацан. Но когда Анечка сказала: «Ну давай, папа! Ну чего ты боишься?» — генерал ответил: «При чем тут боишься?» — и передал ей ребенка. Василий Иванович, как положено, разбежался и прыгнул, но в воздухе отчего-то растерялся, и замешкался, и выпустил из рук тарзанку не на высшей точке полета, а когда его уже стремительно несло назад. Он нелепо упал навзничь у самого берега, наглотался носом воды и встал под крики встревоженных зрителей, кашляя и сердясь.
— Василий Иваныч, вы как? Ничего не ушибли? — спросил Корниенко, помогая генералу взобраться на крутой берег.
— Нормально все… — буркнул Бочажок и, ни на кого не глядя, направился к тарзанке. — Вторая попытка! — объявил он, тщетно пытаясь придать своему голосу беззаботную шутливость и снисходительную насмешливость.
С каменным лицом генерал снова разбежался, и прыгнул, и снова не выпустил тарзанку на высоте, а полетел назад и, пронесясь над водой, поджал ноги и помчался над землей, потом над кустами и там, в точке возврата, наддал, как на качелях с молодой Травиатой в давнишнем нальчикском парке.
