Или вот еще из фамильных преданий — во время войны в только что освобожденном от немцев и румын селении уложенные уже спать дети галдят, вспоминая бомбежки и погибшую соседскую семью. Бабушкина сестра Дзерасса не выдерживает: «А ну, хватит! Поговорите уже о чем-нибудь другом!» Воцаряется тишина, и потом слышится голос самой маленькой девочки: «Давайте поговорим о шоколаде?» Горький комизм этой фразы, вошедшей в семейный фольклор, заключался в том, что никакого шоколада эта малышка никогда не ела и скорее всего даже не видела.
Всяких таких смешных и умилительных воспоминаний и рассказов о дошкольном возрасте наберется на несколько глав, а вот о грудном младенчестве ни я, ни мои корреспонденты ничего занимательного не припомнят.
И придумать ничего не получается.
Ну что интересного с таким маленьким и несмышленым организмом может случиться? Ничего. Ест, спит, писает-какает, орет, снова спит, снова какает и орет, ну вызывает, конечно же, у окружающих положенные чувства — любви, изумления и страха, иногда, что греха таить, и раздражения. А иногда и благоговения. Но это же все так заурядно, что даже я, певец и защитник поруганного романтиками мещанства, некогда объявивший сюсюканье единственно верной творческой методой, не решаюсь живописать Василия Ивановича, стоящего в ванной на коленях и купающего внука или кормящего его из теплой бутылочки. Не получается у меня найти такие слова, чтоб читателю не стало скучно и тошно от этой моей методы и от этих сладостных картинок и чтобы не захотелось ему, подобно капитану Соленому, этого ребеночка изжарить на сковородке.
Так вот возьмешься чувства добрые лирой пробуждать, а пробуждаются как раз злые да гадкие, они-то ведь просыпаются мгновенно, если вообще когда-нибудь спят.
Ну еще может младенец, конечно, заболеть — тьфу-тьфу-тьфу! — но даже если б я на такую варварскую жестокость решился, что бы это нам дало? Да ни хрена! Абсолютно ничего нового о героях мы бы не узнали, понятно ведь, как на это несчастье отзовутся и генерал, и легкомысленная маменька, и Лариса Сергеевна, да и Степка ничего неожиданного и интересного не выкинет.
О других возможностях я и думать не хочу…
Так что — спи, пока забот не знаешь, баюшки-баю.
А поначалу-то, Сашочек, когда даль свободного романа в первый раз забрезжила и заискрилась, подманивая меня, легковерного (не сочти за мегаломанию, я ведь говорю не о результате, а о соблазне), ведь тогда именно ты, спиногрыз, явился мне главным, можно даже сказать, заглавным героем — и я выбирал между названиями «Младенец», «Внук политрука», «Тайный плод любви несчастной», «Последыш» и даже «Дитятко». Рассматривался также жесткий вариант — «Ублюдок». Мелькнул однажды и неуместно-англизированный «Бастард в озерном краю».
Потому что кроме тебя еще и озеро с лесом, и небесный купол над ними, и поющие под ним птицы и насекомые, и, может быть, даже звери и домашние животные — в общем, вся наша, как говорится, неброская среднерусская природа должна была играть одну из главных ролей в этой семейной саге. Как у Блока — луг с цветами и твердь со звезда́ми. И таинственное произрастание под этими звезда́ми новорожденной души.
И трагикомическое ничтожество по сравнению с этими космологическими священнодействиями всего без исключения остального, XXV съезда КПСС, например, или пятилетки эффективности и качества, или острокритических и вольнодумных статей в «Литературной газете», или районного смотра школьной самодеятельности, где ансамбль «Альтаир» попытался схитрить и назвал шлягер бит-группы «Червоны гитары», печальную «Балладу пастерску», песней польских партизан, но все равно был забракован и идеологически, и эстетически. И даже любовные переживания Анечки (в том варианте она должна была тосковать и убиваться по К.К.) выглядели малозначащими на фоне созидания нового, неведомого никому мироздания в таком вот маленьком, еще окончательно не отвердевшем черепе.
В том смысле, что на ласковой земле, сестре звезда́м, только деревья и дети обладают величием совершенной жизни, а мы, повадливые, потные и суемудрые, мнящие, что природа — слепок и бездушный лик, прозябаем в сем мире как впотьмах, как глухонемой на концерте для органа и камерного оркестра Г. Ф. Генделя!
И еще:
Как явствует из этого варварского нагромождения цитат, прельстившая меня художественная идея новизною не блистала, но тогда (лет двадцать с небольшим тому назад) это смутить меня не могло, я в то время как раз надменно отринул «банальную боязнь банального» и пустился сентиментальничать и тривиальничать во все тяжкие.
