«Вот он, на прекрасной, прыгающей лошади, сидит свободно и весело. Лошадь осёдлана богато: чепрак залит золотом, украшен орденскими звёздами. Он сам одет щегольски, в блестящем генеральском мундире; на шее кресты (и сколько крестов!), на груди звёзды, на шпаге горит крупный алмаз… Средний рост, ширина в плечах, грудь высокая, холмистая, черты лица, обличающие происхождение сербское: вот приметы генерала приятной наружности, тогда ещё в средних летах. Довольно большой сербский нос не портил лица его, продолговато-круглого, весёлого, открытого… Улыбка скрашивала губы узкие, даже поджатые. У иных это означает скупость, в нём могло означать какую-то внутреннюю силу, потому что щедрость его доходила до расточительности. Высокий султан волновался на высокой шляпе. Он, казалось, оделся на званый пир! Бодрый, говорливый (таков он всегда бывал в сражении), он разъезжал на поле смерти как в своём домашнем парке; заставлял лошадь делать лансады, спокойно набивал себе трубку, ещё спокойнее раскуривал её и дружески разговаривал с солдатами… Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей; он не смущался; переменял лошадь, закуривал трубку, поправлял свои кресты…»
В пять часов ударили барабаны, батальоны стояли, тесно сомкнув ряды. Командиры читали воззвание императора: «Сражайтесь так, как вы сражались при Аустерлице, Фридланде, при Витебске, при Смоленске! Пусть самое отдалённое потомство ставит себе в образец ваше поведение в этот день, пусть о каждом из вас будут говорить: „Он был в великой битве под Москвой!“ Судьба России сегодня зависит от вас!»
Под русское «ура!» из тумана с той стороны полетели ядра, сотни картечных ядер. Великая битва началась…
В половине двенадцатого противник, создав почти трёхкратное превосходство, предпринял восьмую по счету атаку Семёновских флешей. Контратаку эту возглавил лично князь Багратион, но был смертельно ранен…
Заменив своего старого соперника, Михаил Милорадович получает команду над 2-й Западной армией. Он весь в своей стихии! Снова на нём парадный генеральский мундир, он лично поднимает полки в контратаки. Адъютанты стонут:
– Надобно запасную жизнь иметь, чтобы состоять при вашем превосходительстве!
– Пусть французы целятся лучше! – кричит в ответ и привязывает к шее очередной лошади ярко-розовый шарф, чтобы лучше его видно было.
Это было страшное сражение. Огромное холмистое поле, десятки тысяч раненых и убитых. По воспоминаниям одного французского генерала, участника Бородинской битвы, Наполеон часто повторял потом: «Из всех моих пятидесяти сражений самое ужасное – то, которое я дал под Москвой; французы показали себя достойными победы, а русские заслужили чести быть непобедимыми». Запомним эту цифру – у Наполеона было пятьдесят сражений…
Кто победил на Бородинском поле – пусть теперь гадают военные историки. Они до сих пор спорят. Да, русских полегло больше. «Но с наступлением темноты неприятель ретировался в ту позицию, в которой пришёл нас атаковать», – докладывал Кутузов императору.
После битвы дилемма сложилась простая: либо армию спасать, либо Москву. Кутузов держит совет, и выбор сделан. Милорадовичу поручают командовать арьергардом всей отходящей армии. Чем дольше он сможет сдерживать врага, тем лучше. Ночью армия уходит. Тогда же Наполеон приказывает своему лучшему маршалу Мюрату преследовать русских, с флангов зажать арьергард в кольцо и пленить его, тогда как основные силы пойдут прямым ходом на Москву и ударят в хвост Кутузову.
Зажать в кольцо не получилось. Ни с левого фланга, ни с правого. Атака за атакой, волна за волной – отбиты. И каждый раз под огнём носится на коне вдоль траншей боевой генерал:
– Ну, братцы, не посрамим Россию-матушку! Москва за нами!
Наполеон в гневе, целый день – и никакого результата. Шлёт в помощь свою гвардию. Мюрат лично ведёт полки в новую атаку. Мало того – приказывает принести ему на поле боя чашечку кофе. Стоит, смотрит, ждёт исхода.
Кто знает, какой бы был исход, если бы не Милорадович. Он тоже спешился и тоже потребовал себе… полный обед с шампанским. Так и сидел на барабане под пулями, ел и смотрел на французского маршала в трубу. А тому и так виден генеральский мундир со сверкающими орденами. Только неравные были силы, и русский генерал это знал.
– Бумагу и перо, быстро! Парламентёров ко мне!
Никто не ожидал, что Милорадович запросит пощады. Тишина повисла над полем битвы. Никто не стрелял ни с русской стороны, ни с французской. Закончив писать, сказал парламентёрам:
– Маршалу Мюрату лично в руки, он ждёт!
Не запечатывая, поставил свою чёткую длинную подпись с завитком: «Милорадович».
Поскакали наши с белым флагом, вручили бумагу. Сам генерал этого уже не видел. Он просто не смотрел назад. Был занят: дал сигнал общего построения. Боевого построения и отхода. И никто арьергард не преследовал. Французы стояли как вкопанные. Ни одного выстрела вслед. До самой Москвы…