Вечером, собравшись за ужином, все слушали дивный рассказ Алексея Петровича про его переговоры, охали, смеялись, удивлялись его смелости, хотя потом, уже расходясь спать, приговаривали: а чего тут дивиться?! Ермолов, одно слово!..
— А я уж почуял, какова баталия впереди ожидается, коли сам искуснейший Абдул-мирза меня уломать не смог, посему решил сразу из всех пушек и ударить!.. Угрюмая рожа моя всегда хорошо изображала чувства мои, и когда я говорил о войне, то она принимала на себя выражение чувства человека, готового любого схватить зубами за горло. К несчастью их, я заметил, что они того не любят, и тогда всякий раз, когда недоставало мне убедительных доказательств, я действовал зверскою рожей, огромной своей фигурой, которая производила ужасное действие, и широким горлом, так что они убеждались, что не может же человек так сильно кричать, не имея справедливых и основательных причин?! — не без гордости оглядывая окружающих и потрафляя смеющимся, рассказывал Ермолов. — Когда я говорил, персияне думали, что с голосом моим соединяются голоса ста тысяч человек, согласных со мною в намерениях, единодушных в действии!.. Ибо имел от государя я твердое указание: ежели будут просить или требовать какую землю свою назад, то на требования их не соглашаться вплоть до разрыва и войны, если потребуется!.. А воевать пока нам с ними рановато!.. Не всех еще приготовлений сделали…
Кто знает, может быть, эта тактика Ермолова и произвела неизгладимое впечатление на шаха Фетх-Али, только война не началась ни на переговорах, ни после, даже наоборот, шах лепетал о долгом мире, хотел почаще ездить к императору российскому и встречаться с ним наподобие того, как император с королями европейскими встречается. На что Ермолов не возражал: «Хош-Галды!»— сказал он на прощание шаху Фетх-Али, что по-персидски значило: «Добро пожаловать!» На том и простились. Ермолов со своим караваном, радуясь столь удачному исходу трудного для него предприятия, отбыл назад в Тифлис, а шах, утомленный столь трудными переговорами, погрузился в море наслаждений. А Ермолов не напрасно радовался, ибо восьмого февраля 1818 года за сию дипломатическую победу он был произведен в генералы от инфантерии, став таким образом полным генералом пехоты.
Вот так все началось на кавказской службе у Ермолова и продолжалось как нельзя лучше. Настроение каждый день не менялось к худшему, а наоборот, только усиливало эту радость и всеобщее самочувствие.
«Вот она, его достойнейшая страница жизни, — думал он вечерами, — которую проживет он благодаря господу с честью и тем достоинством, что люди все, мужи российские, скажут впоследствии: да, то была эпоха Ермолова!..» Так думал он в те первые дни, и сама мысль эта, само это чувство только усиливали приятнейшие мгновения его новой жизни. И не потому, что в прошлом было мало битв или сражений или сам он проявил себя в них не должным образом, нет, бывали и сражения, где лично он, его сила и отвага, помогли разгрому врага, о том награды и чины сами за себя говорили. Просто Кавказ — это постоянная война и опасность, а он привык к ним, и другая жизнь для него была бы противоестественна. И еще потому, что здесь он был сам себе хозяин, а властолюбие — одно из свойств любого полководца.
Предшественник его, генерал от инфантерии Ртищев, поджидая Ермолова с нетерпением, не чаял вернуться в Россию, куда прежде уж выехала его жена. Недаром Кавказ называли «теплой Сибирью» и ссылали сюда всех вольнодумцев; дабы остыли светлые головы средь яростных наскоков дикой чечни и лезгинцев, пули которых попусту не жужжали мимо ушей. В делах грузинских царило запустение, и Ермолову пришлось все начинать заново, вникать во все вопросы, кои ранее были ему неведомы: сколько стоит четверть муки, пуд овса, воз сена. Не успел он приехать и заступить в должность главнокомандующего, как посыпались делегации ханов, и все с подарками, да какими: везли отборных коней, золото, шали, ковры. У Ермолова только глаза разбегались. И не брать нельзя, сразу обиды, чуть ли не до военных действий. Чтоб не допустить войны и не обижать ханов, Ермолов спустя полгода повелел, чтобы подарки отныне везли баранами. И года не прошло, как стадо баранов составило семь тысяч голов. Пришлось издавать специальный приказ по корпусу, чтоб тех баранов передали на казенное довольствие и употребляли их в пищу для солдат, а из шкур шили бы полушубки.
