Постепенно Ермолов вытеснил чеченцев за Сунжу, поставил на ней крепость, назвав ее Грозной, загородил путь в Кумыкские степи, учредив близ Андреевского аула другую крепость Внезапную, обуздал чечню и Дагестан, ханов, кто бунтовал, лишил жизни, разорив дотла их семейства, не брезгуя подчас и кражей их детей, дабы смирить гордый свирепый нрав, а уж самых отчаянных вывез в море и утопил — тридцать членов разных ханских фамилий в назидание другим. Он не Ртищев, посему всем и говорил открыто: «Хочу, чтоб имя мое стерегло страхом наши границы крепче цепей и укреплений, чтобы слово мое было для азиатцев законом, вернее неизбежной смерти. Снисхождение в глазах азиатцев — знак слабости, и я прямо из человеколюбия бываю строг неумолимо. Одна казнь сохранит сотни русских от гибели и тысячи мусульман от измены…»
Именно так он и объяснял свои принципы Александру Павловичу, который то и дело морщился, вздыхал, поднимая глаза к небу и потрафляя мягкотелым царедворцам, ужасавшимся слухам и вестям из Грузии. А клевретов и врагов у Ермолова хватало. Немало жаловались местные попы, строча свои доносы и греясь под ермоловской защитой. Впрочем, Алексей Петрович жестоких мер своих к разбойникам и не скрывал, не делал из них тайн, он просто иного способа не видел, да проще сказать, и не умел иначе обходиться с врагами. На коварство отвечал двойным коварством, на месть — тройной местью, чтобы хан иной раз думал, прежде чем браться за саблю или пистолет. Для того его государь и поставил здесь, чтобы был мир и всякий мог приехать сюда поохотиться, отдохнуть у моря, не чувствуя для себя никакой опасности. Этот порядок он навел железной рукой, сравнивая с землей взбунтовавшиеся аулы, и тем гордился, нисколько не чувствуя за собой вины. Просто он никогда не переводил военные деяния свои на язык чувств, как некоторые, из коих выходили большей частью посредственные пииты, нежели полководцы.
Зная столичные нравы и капризы, не забывал Ермолов и напомнить о себе любезными подарками. Наизусть знал дни именин и дни рождений великих особ. Одна за другой идут посылки в Европу, посланники везут шаль королеве Вюртембергской, жене великого князя Михаила Павловича Екатерине Павловне. Не забывает Ермолов напомнить о себе тем же подарком Константину Павловичу, великому князю и преемнику Александра I. Та же шаль послана и великой княгине Марии Павловне в Веймар, и Анне Павловне в Гаагу. Не забыта и жена великого князя Николая Павловича Александра Федоровна.
«Я имел удовольствие вручить жене моей шаль, которую вы поручили мне ей доставить. Сим изъявляю вам чувствительную благодарность мою за знак вашего воспоминания обо мне и прошу вас быть уверену, что с удовольствием помышляю о времени, которое с вами иногда проводил…» — пишет в ответ Ермолову в то время еще великий князь Николай Павлович.
Точно чувствуя скорое возвышение великой княгини Александры Федоровны, Ермолов шлет ей в залог уважения короткое послание и перстень.
С другим великим князем, преемником Александра, Константином Павловичем, Ермолов совсем на короткой ноге, они постоянно обмениваются чувствительными дружескими посланиями, а всем, кто едет на Кавказ, Константин Павлович дает доверенные письма к Ермолову. И генерал встречает посланных по-королевски, дает приемы, обеспечивая всем необходимым.
Графу Аракчееву, с которым у Ермолова наконец-то сложились весьма теплые отношения, он шлет персидский ковер, и граф в ответной благодарности называет себя «покорным слугою Вашего Превосходительства». Это гораздо теплее, нежели: «остаюсь к вам благосклонным», как Аракчеев подписывался в посланиях к Ермолову ранее.
15 февраля 1818 года Александр издает Высочайшее повеление о подчинении Ермолову Каспийской флотилии, да в особом повелении морскому министру добавляет: «чтобы все предписания его (Ермолова. — В. Р.) исполняемы были немедленно и не требуя из Санкт-Петербурга разрешений».
Наконец, идут шали самой императрице Марии Федоровне, матери императора Александра и великих князей, которая в ответ шлет перстень. Посылается шаль и жене Александра Павловича Елизавете Алексеевне, последняя в знак «особливого уважения» также шлет Ермолову бриллиантовый перстень с солитером.
18 июля 1818 года Александр предоставляет Ермолову власть утверждать и приводить в исполнение приговоры военных судов над обер-офицерами казачьих линейных полков, что обычно дозволялось главнокомандующим лишь в военное время.
Граф Аракчеев, наблюдая это стремительное возвышение Ермолова, уже завистливо иронизирует: «Желаю Вам, Милостивый Государь, более всего теперь здоровья, а там даст Бог будете и фельдмаршал, и тогда я намерен проситься к Вам в начальники Штаба Вашего…»
