Оставался самый опасный из конфедератов по дарованиям и популярности — Пулавский, который собирался идти в Литву. Суворов выступил против него к Раве; Пулавский направился к Замосцью, в надежде, что его туда впустят. Суворов, разгоняя встречные партии, повернул к Замосцью, совершив весь путь форсированными переходами. Пулавского в крепость не впустили; он занял частью войск предместье и расположился вблизи на позиции. Здесь атаковал его Суворов рано утром 22 мая. В главе атакующих двигался через дамбу небольшой отряд егерей; он быстро прошёл это дефиле и вторгся в зажжённый конфедератами форштат. За егерями шли три эскадрона карабинер, которые, по очищении пехотою горевшего форштата, произвели смелую атаку и сбили неприятеля. Поляки бежали по болоту, разрушив за собою мост. Пока русские чинили мост, нагнать бежавших могли только казаки. Поляки потеряли до 150 убитыми и 60 пленными; потеря русских была ничтожна. Замосцье, важный укреплённый пункт, было освобождено.
Суворов преследовал Пулавского по дороге к Люблину. Пробраться в Литву стало невозможно, и Пулавский решил вернуться к венгерской границе. Для этого надо было обмануть бдительного Суворова. Оставив в виду Суворова свой арьергард и приказав ему продолжать отступление по прежнему направлению, Пулавский с большей частью своей партии обошёл Суворова с фланга и вышел через Дунаец к Ланцкороне, где соединился с другими партиями. Суворов с похвалой отзывался о действиях Пулавского, в особенности об его мастерском отступлении к Ланцкороне, и в знак уважения послал ему на память небольшую фарфоровую табакерку.
Так окончилась экспедиция Суворова. По неутомимости, смелости и решительности ударов и по энергии исполнения она представляет собою целую военную поэму. В 17 суток Суворов прошёл около 700 вёрст; форсированные переходы постоянно перемежались битвами; не проходило двух суток без боя. Когда же восхищались замечательной быстротой его движений, он отвечал: "это ещё ничего, Римляне двигались шибче, прочтите Цезаря".
Несмотря на жестокий удар, нанесённый конфедератам Суворовым под Ланцкороной, они не теряли надежды поправить положение. Они ждали перелома от литовского великого гетмана графа Огинского. Огинский стал якорем спасения для всех, ибо поляки, за редким исключением, принадлежали конфедерации: меньшинство — словом и делом, большинство — сочувствием.
Возвышению Огинского способствовал один из конфедератских предводителей, молодой, предприимчивый Косаковский. С партией из нескольких сот человек он выступил из Ченстохова и пробрался в Литву кружным путём, по северным польским областям, где было мало русских войск. По дороге он распространял акты вождей конфедерации об упразднении престола, возбуждал дворянство к вооружённому действию, уговаривал всех на согласие и единодушие для спасения отечества. Сначала по его пути, а потом повсеместно, распространилось глухое брожение, назревала гроза. Поляки подняли голову, русские стали опасаться всеобщего восстания. Ждали сигнала или искры именно от Огинского.
Огинский пользовался большим уважением и влиянием, ибо имел собственное войско и начальствовал над литовским коронным. Отличительною его чертою было непомерное честолюбие, он даже помышлял о польской короне. Но этому не соответствовал его характер, нерешительный, даже робкий. Не держась открыто стороны конфедератов, он оказывал им помощь и покровительство втайне и выжидал благоприятных обстоятельств. Даже когда Дюмурье дал делу конфедерации счастливый оборот, Огинский не решился на смелый шаг.
Он стал под Телешаном с войском в 3–4,000 человек, ожидал 2,000 из Курляндии и рассчитывал на мелкие отряды в Литве и даже на общее восстание, но ни на что не решался. Подстрекания французов и требование Сальдерном, русским посланником в Варшаве, ответа, — против кого он готовит войска, — побудили его снять маску. Он переменил со своим корпусом позицию и начал укрепляться на новой. Сальдерн дал приказание русским войскам следить за Огинским и в случае надобности открыть против него действия. Полковник Албычев, командир части Петербургского легиона, потребовал от него или роспуска войск, или передвижения на прежнюю позицию. Огинский изъявил готовность повиноваться, если получит удостоверение в своей безопасности. Это была проволочка для внезапного удара.
В ночь на 30 августа 1771 Огинский напал на отряд Албычева, разбил его и большую часть взял в плен. Албычев был убит. Затем Огинский издал манифест о присоединении к конфедерации. Конфедераты ликовали, беды забыты, надежды воскресли, мечтам нет предела…
Мелкие отряды потянулись из Литвы и Польши; он выступил к Несвижу и звал к себе Косаковского. Русские отряды действовать не решались, а только наблюдали. Вытеснение русских войск из Литвы было возможным. Огинский выступил из Несвижа, гоня перед собой русский отряд полковника Диринга.
