Генералиссимус князь Суворов полностью

Болезнь, которую Суворов называл фликтеною, развивалась с каждым днём. Суворов не любил лечиться "латинскою кухней"; когда домашние средства и диета оказались недостаточны, он вспомнил про подаренную ему Императрицей Екатериной "аптечку" и написал Хвостову, чтобы её разыскали и прислали. Надежда на "аптечку" была не велика: он тут же говорит, что желает иметь при себе подарок покойной Императрицы "для памяти". Суворов пригласил врачей; один приехал из Бреста, другой из Тересполя, третий был из ближних помещиков, потом прибыли два военных врача. Суворов держался больше одного, Кернисона, местного землевладельца, который был при нем безотлучно, днём и ночью, окружая тщательным уходом. "Дружба его меня радикально избавила от смерти", писал он Ростопчину и просил наградить Кернисона чином титулярного советника. Хотя Кернисон на службе не состоял, Государь исполнил просьбу.

В Праге и вскоре по выезде оттуда Суворов расстался почти со всеми своими родными и приближёнными, которые разъехались, преимущественно в Петербург, по требованиям службы, и при нем остались двое или трое, в том числе Багратион. Когда болезнь усилилась, Багратион поехал с донесением к Государю, и в Кобрин прискакали посланные Государем сын Суворова и лейб–медик Вейкарт. Новый врач принялся за лечение, но больной его не слушался, спорил и советовался с фельдшером Наумом. "Мне надобна деревенская изба, молитва, баня, кашица да квас, ведь я солдат". Вейкарт возражал, что он генералиссимус. "Правда, но солдат с меня пример берёт". Однако, было ли то естественным фазисом болезни, или Вейкарту удалось в некоторой степени переубедить больного, состояние Суворова стало несколько улучшаться. Князь Аркадий сначала доносил Государю о своём отце в выражениях неопределённых, говоря между прочим, что Вейкарт рассчитывает скорее на улучшение, чем на ухудшение; но потом стал писать, что болезнь проходит, велика только слабость, которая однако не мешает вскоре после 15 марта тронуться в путь.

Император был огорчён вестью о его болезни. Ростопчин писал, что все с нетерпением его ждут "с остальными героями, от злодеев, холода, голода, трудов и Тугута", что он жаждет поцеловать его руку. Писали в Кобрин, что генералиссимусу готовится торжественный приём, вернее сказать триумф. Для него отведены комнаты в Зимнем дворце. В Гатчине его должен встретить флигель–адъютант с письмом Государя. Придворные кареты приказано выслать до самой Нарвы. Войска предполагалось выстроить шпалерами по обеим сторонам улиц Петербурга и далеко за заставу. Они должны встречать генералиссимуса барабанным боем и криками ура, при пушечной пальбе и колокольном звоне, а вечером приказано зажечь во всей столице иллюминацию. Не мудрено, что подобные вести крепили его дух. Требовательный и тяжёлый в тесном кружке домашних и близких людей, он сделался от болезни совершенно невыносим, но добрые вести из Петербурга подействовали успокоительно. Он повеселел, заводил разговор о милостях Государя, о торжестве, и пояснял, что это вылечит его лучше, чем Вейкарт. В переписке с Хвостовым он вошёл в мельчайшие подробности своего въезда в Петербург и последующей жизни и службы.

Он понимал, что не годен для военной службы мирного времени, при известных взглядах Императора. Два года перед кампанией 1799 служили тому доказательством. Суворов хотел жить в деревне, но не в кобринском имении, которое задумал променять, а в Кончанске или по соседству. Он рассчитывал задать там праздник, построить каменный дом с церковью, вместо существующих деревянных, и обзавестись летним купаньем.

По временам, когда болезнь отступала, Суворов возвращался к мечтам о кампании будущего года, диктовал заметки о последней кампании. Но больше времени и свои последние силы он посвящал Богу, так как был великий пост, который он проводил со всей строгостью, предписываемой церковными уставами. Вейкарту это не нравилось, особенно употребление постной пищи, но протестовал он без успеха. Суворов ревностно посещал божественную службу, пел на клиросе, читал апостол, бил бесчисленные земные поклоны и Вейкарта заставлял бывать на молитве. В кобринском доме царили уныние, тоска, скука. Не было весёлых обедов, как за границей. Приезжали разные лица по надобностям и приглашались к столу, но Суворов не показывался или появлялся ненадолго, чтобы приветствовать гостей. Фукс даже просил генерал–прокурора вызвать его "из здешнего печального места". Наконец Вейкарт разрешил ехать, да и то как можно тише. В Петербурге обрадовались известию, приняв его за выздоровления Суворова. Отправился в столицу не Суворов, а его призрак или тень: ехал он в дормезе, лёжа на перине, сообщив по пути вперёд, чтобы не было никаких торжественных встреч и проводов.