При этом, к Репнину Государь чувствовал гораздо больше расположения, чем к Суворову. Суворов в нем возбуждал смутное опасение, в отношении к полководцу просвечивал недостаток искренности. В короткое царствование Павла I создано немало светлейших князей, и раньше, и позже Суворова. В указе о пожаловании Суворова в князья сказано, что жалуется ему княжеское достоинство с титулом Италийского; про "светлость" или "сиятельство" не упоминалось, а на вопрос генерал–прокурора при пожаловании Государь отвечал, что ему присваивается титул "сиятельства". Грамоты на княжеское достоинство не было выдано ни в это, ни в следующее царствование, сделано это лишь пол столетия спустя. Военная коллегия, изготовив полный титул генералиссимуса, по примеру князя Меншикова назвала Суворова "светлостью" и поднесла документ на высочайшее утверждение. Государь конфирмовал все, кроме "светлости", в ошибке упрекнул президента военной коллегии и приказал объявить всем присутственным местам генералиссимусу князю Суворову "не утверждённого указом титула светлости впредь не давать". Писал: "Не мне тебя, герой, награждать, ты выше мер моих", а титул "светлости" не присваивал.
Когда спустя пол столетия было представлено Императору Николаю о присвоении князьям Суворовым титула "светлости", Государь сказал: "Само собой разумеется. В России был один Суворов, и тому, которому в церкви, на молебствии за победы, велено было возглашать
Так постигла Суворова вторая опала. Болезнь то усиливалась, то временно ослабевала. Спустя некоторое время по приезде в Петербург он стал как будто поправляться, по крайней мере его поднимали с постели, сажали в большие кресла на колёсах и возили по комнате, но спал он уже не на сене, и обеденное время назначено было не утром, а во втором часу дня. Когда он чувствовал себя бодрее, продолжал заниматься турецким языком и разговаривал с окружающими о государственных и военных делах, причём никто не слышал от него жалоб по поводу немилости Государя. Память однако изменяла ему; хорошо помня и верно передавая давнее прошлое, он сбивался в изложении Итальянской и Швейцарской кампании и с трудом припоминал имена побеждённых им генералов. Император Павел, приславший к нему в самом начале Долгорукого с отказом в приёме, узнав об отчаянном его положении, послал Багратиона с изъявлением своего участия. Багратион нашёл его чуть не в агонии. Суворов был очень слаб, часто терял сознание и приходил в себя только при помощи спирта, которым тёрли ему виски и давали нюхать. Вглядываясь потухшими глазами в своего любимца, больной с трудом его узнал, оживился, проговорил несколько благодарных слов для передачи Государю, но застонал от боли и впал в бред.
Краткие эпизоды, когда к Суворову возвращалась живость и острота ума, вводили в заблуждение не только его друзей, поселяя в них надежды, но и врачей. Они то назначали ему через несколько часов кончину, то изменяли своё мнение на противоположное. Первая знаменитость того времени, доктор Гриф, приезжал дважды в день, объявляя всякий раз, что прислан Императором; это больному доставляло видимое удовольствие. Посещали Суворова родные и знакомые, это не было запрещено. Был Ростопчин с орденами, пожалованными Суворову Французским королём — претендентом. Больной обрадовался Ростопчину, но сделал вид, что недоумевает, откуда ордена. "Из Митавы", объяснил ему Ростопчин; Суворов на это заметил, что Французскому королю место в Париже, а не в Митаве.
Жизнь медленно затухала. С каждым днём слабела память и учащался бред; на давних, затянувшихся ранах открылись язвы и стали переходить в гангрену. Невозможно уже было обманываться на счёт исхода. Стали говорить умирающему об исповеди и св. причастии, но он не соглашался: ему не хотелось верить, что жизнь его кончалась. Зная его благочестие, близкие люди настаивали и наконец убедили. Суворов исполнил последний долг христианина и простился со всеми. Обратившись мыслями к Богу, он сказал: "Долго гонялся я за славой — все мечта. Покой души у престола Всемогущего".
Наступила агония, больной впал в беспамятство. Невнятные звуки вырывались у него из груди в продолжение всей тревожной предсмертной ночи, но и между ними внимательное ухо могло уловить обрывки мыслей, которыми жил он на гордость и славу отечества. Суворов бредил войной, планами новых кампаний и чаще всего поминал Геную. Стих мало–помалу и бред; жизненная сила могучего человека сосредоточилась в одном прерывистом, хриплом дыхании, и 6 мая, во втором часу дня, он испустил дух.
