Это остаётся дополнить ещё одним указанием. При взрыве Государева негодования на Венский двор, Ростопчин написал между прочим Суворову, что Государю желательно, чтобы Суворов отказался от звания австрийского фельдмаршала, в виду неблагодарности к нему союзного двора. Так как это не было приказанием, Суворов не обратил внимания, и писал Хвостову, что считает приличным иногда показываться в публику в австрийском мундире.
Царствование Павла Петровича было непродолжительно, но и в этот короткий срок характерные особенности Государя успели развиться до истинно–болезненных проявлений. Несдерживаемая прихоть, упрямство заступало в Павле I место серьёзного убеждения, а непомерная экзальтация раздувала всякую идею до изумления. Государь постоянно пребывал в крайностях, от безграничного великодушия до слепой ярости. Перемены были непрестанные, неожиданные и чрезвычайно резкие. Чем сильнее было возбуждение, тем круче наступала реакция. Изменчивость эта была тем бедственнее, что каждое движение больной души Павла Петровича тотчас же переходило в дело, и решение приводилось в исполнение с такой стремительностью, будто отсутствие поспешности способно было нанести ущерб авторитету верховной власти.
В это царствование завтра не было следствием сегодня; беду нельзя было предвидеть, она налетала внезапно. Никто не был уверен в завтрашнем дне. Очень многие государственные люди, не исключая пользовавшихся долгой благосклонностью Государя, держали постоянно наготове экипаж, чтобы отправиться с курьером по первому приказанию. Подозрительность Павла была так велика, что её не мог избежать никто без исключения. В октябре 1798 повелено всех курьеров из–за границы направлять во дворец, не рассылая никому писем. В ноябре приказано вскрывать письма к князю Безбородко; то же самое с перепиской князя Репнина и фрейлины Нелидовой. В 1800 снова приказано наблюдать за письмами Репнина в чужие края. По временам проводилась перлюстрация писем и других лиц, даже великих княгинь Анны Павловны и Елизаветы Алексеевны, и корреспонденции между Императрицей и фрейлиной Нелидовой.
Раздражительность Государя выказывалась неожиданно и по поводам, которые ничего не значили. Однажды происходил развод на сильном морозе с резким ветром. Проходя мимо князя Репнина, Государь спросил: — Каково, князь Николай Васильевич? — Холодно, Ваше Величество, — отвечал Репнин. После развода поехали во дворец, и Репнин хотел пройти в кабинет Государя, но камердинер остановил его, сказав: "Не велено пускать тех, кому холодно".
Благосклонность Государя, признание им заслуг, самые выдающиеся заявления монаршей благодарности не только не спасало, но напротив, увеличивало опасность. Чем больше Павел отличал и возвышал своего верного слугу, тем ближе была вероятность немилости. Вознестись высоко, значило и упасть глубоко. Почти никто из лиц, пользовавшихся особенным доверием Павла Петровича, не избег этой участи. Немногие, отличавшиеся благоразумием и практическим взглядом на жизнь, вовремя выходили в отставку. Суворов подвергся общей участи, попав в опалу, и если его опала была особенно заметна, то только потому, что он сам был человек заметный и имя его гремело по Европе.
То же случилось и с князем Репниным. В 1798 он был послан в Берлин и Вену с поручением отвлечь Пруссию от сношений с Францией и договориться с Австрией о совместном действии против республики. В Берлине он получал от Государя весьма благосклонные письма, в Вене два собственноручных и того милостивее, в Люблине тоже собственноручное с приглашением ехать прямо в Петербург "дать себя обнять", а в Бресте его застал именной указ: в Петербург не ездить. Указ этот отправлен на другой день после письма в Люблин, а через несколько часов послано повеление остаться в Вильне. Репнин подал прошение об отставке, уволен, уехал в Москву, был в отставке до кончины Павла и по временам подвергался полицейскому надзору в виде распечатывания писем.
