11 апреля их принял король в своей комнате, где присутствовали две королевы, герцог Алансонский, король Наваррский и весь Совет. От имени своих коллег слово взял Гийом Довер, господин д'Арен: «Сир, принц де Конде скорее ради себя, нежели ради реформатов королевства и господина маршала Дамвиля просил нас умолять Ваше Величество поверить, что уже давно он мечтает услышать о желании Вашего Величества установить мир и покой в королевстве, честно и справедливо прислушавшись к пожеланиям подданных». Такая умеренная и уважительная речь, лишь намекнувшая на убийства, «рана от которых все еще кровоточит», приятно удивила Генриха III. Хотя господин д'Арен сослался на январский эдикт 1562 года, постоянно упоминаемый гугенотами, так как он отвечал почти всем их запросам, на какой-то момент король поверил в возможность подписать мирный договор. В своем ответе он заверил, что вернулся из Польши, желая открыть объятия для всех своих подданных без исключения, не делая различий в вероисповедании, и если бы они сразу выказали ему свое повиновение, то можно было бы избежать всех бедствий, но услышанные им заверения позволяют ему надеяться установить мир в королевстве. После чего д'Арен обратился к королеве-матери: «Мадам, принц де Конде и все его союзники просили нас умолять Ваше Величество употребить вашу власть и авторитет для благополучного исхода этого предприятия». «Я охотно это сделаю, ответила Екатерина, если верить Л'Эстуалю, но я поостерегусь советовать моему сыну предоставить им то, что они просят, ввиду их слишком завышенных требований». Король взял у депутатов привезенные ими статьи договора и попросил их подождать в соседней комнате. Но статьи разочаровали его. Гугеноты требовали полной свободы богослужений по всему королевству, половину мест в палатах Парламентов, места безопасности, освобождения находящихся в заключении маршалов, реабилитации жертв ночи Святого Варфоломея и наказания убийц. По существу, реформаты требовали от короля полной капитуляции.
После примерно часового рассмотрения требований реформатов король приказал вновь позвать их и обратился к господину д Арену: «Ваши статьи кажутся мне довольно странными, и я удивляюсь, как вы посмели предложить их мне. Они совершенно не отвечают сказанным вами словам и заставляют меня думать, что вы совершенно не стремитесь к миру». Разногласия не помешали продолжить обсуждение, но оно лишь выявило радикальную оппозицию сторон. Король хотел предоставить свободу культа в местах безопасности и двух городах на провинцию. Депутаты требовали полной свободы для богослужений, без исключения. Королева-мать заявила, что король никогда не согласится восстановить январский эдикт 1562 года. Генрих III стремился избежать открытого разрыва и предложил господину д Арену и господину де Ля Фин, Бовуару-Ля-Нокль, остаться при дворе и подождать возвращения других депутатов, посланных к их доверителям, чтобы изменить статьи, и возобновление обсуждения было отложено па осень.
Генрих сообщил о полном провале текущих переговоров двум своим послам. 2 мая он признавался в своем разочаровании Ля Мот-Фенелону, представителю Франции в Лондоне: «Господин Ля Мот-Фенелон, настоящие мирные переговоры ни к чему не привели, что можно извинить, приняв во внимание то, что депутаты не были уполномочены ничего решать». 21 мая Генрих рассказывает о ходе переговоров дю Феррье, послу в Венеции. Написав, что он выслушал депутатов «очень благосклонно» и «выбрал самых знатных и достойных лиц моего Совета для честного и справедливого обсуждения средств, способных излечить королевство», он уточнял, что «проводил с ними почти все свое время и сделал все, что мог». На самом деле, ничего существенного он не сделал, как мы только что видели. Нов этом письме Генрих обходит молчанием настойчивые хлопоты вокруг него, предпринимаемые королевой Елизаветой Английской, герцогом Савойским и делегатами швейцарских кантонов, чтобы ускорить заключение мира. Для этого ему надо было просто на все согласиться. Согласие было достигнуто только по двум пунктам: в вопросах о созыве Генеральных Штагов и предоставлении мест безопасности. Ожидая возвращения депутатов, Шомбергу поручили передать немцам о согласованных положениях, и он попытался получить от Дамвиля согласие па возвращение Эг-Морт.
В этой нестабильной обстановке два противоположных, но в чем-то схожих события потрясли общественное мнение. В начале июня заболел король и пронесся слух о смерти Монморанси-Дамвиля.
