Однако Лига поставила под вопрос все достижения и начисто стерла все заслуживающие похвал усилия последнего Валуа. Созданный договором Жуанвиля 31 декабря 1584 года между Визами и Филиппом II, легко победив Генриха III, вынужденного отменить 18 июля 1585 года эдикты о мире, Святой Союз поставил выше всего страсти, сметя разум и мудрость, столь необходимые для успешного руководства государством. Мариежоль пишет, что «католическая Франция безропотно согласилась на плохого короля», но нельзя не отвергнуть его мнение о Генрихе III, как о «плохом короле». Однако он справедливо говорит, что Франция «приходила в ужас при одной мысли получить короля-еретика», так как в отличие от короля, отказавшегося от пути войн, Франция XVI века была страной нетерпимости. Фанатизм и непримиримость Святого Союза сделали из Генриха III козла отпущения в глазах большей части его подданных. Созданный Лигой портрет подхватили потомки. Любопытно, что официальные историки III Республики предпочли довериться лжи гугенотов и членов Лиги о монархе трех корон. Но разве можно было создать портрет короля Франции не в черных тонах, если до 1789 года вся история была сплошными потемками, тогда как после 1789 года, наоборот, она сияет светом?
Тот, кто настолько забудется, что начнет злословить обо мне или о моих деяниях, совершит злое дело, недостойное честного человека.
Тот, кто беспристрастно будет судить о происходящем и не даст обмануть себя, ясно увидит, соответствуют ли все слухи обо мне тому, что я делаю… Я хочу одной лишь правды.
Как мы видели, современников просто потряс контраст между герцогом Анжуйским и Генрихом III. Следует ли согласиться с отцом Даниэлем и Давиля, что с 1576 года последний Валуа 13 лет носил маску, и тот маскарадный костюм, в котором он развлекался на балах и карнавалах, был лишь средством, чтобы сбить с толку общественное мнение? Но если иногда казалось, что Генрих теряет интерес к правлению, если его относительная бездеятельность давала оппозиции возможность нападать на него, если он часто предоставлял своей матери право стоять на переднем плане сцены, а сам оставался за кулисами, то следует ли отнести это на счет сознательного макиавеллизма (теория итальянца Давиля) или на счет его темперамента и склонности к учебе и уединению? Или вместе с Пьером Лафю надо сказать, что в его «задуманном сокрытии мыслей и чувств» он «прибегал к двум главным алиби: набожности и удовольствиям»?
