Когда Гиз вошел с королевой-матерью, король сидел в комнате своей жены. Гиз глубоко поклонился ему, почти поставив колено на паркет. Генрих III не пошевелился и спросил герцога сухо: «Почему вы приехали?» и упрекнул в неповиновении. По свидетельству того же Шандона (слышавшего это от канцлера Шеверни, свидетеля встречи), Гиз ответил, что об этом его попросила королева-мать. Екатерина согласилась с таким объяснением и сказала, что она позвала герцога, «чтобы он находился рядом с королем, как это было всегда, и чтобы добиться мирного решения всех проблем». Генрих III не поверил ни слову. «Он принял этот ответ, говорит Жан Шандон, за чистую монету», но что еще он мог сделать, если его мать взяла на себя ответственность за приезд герцога, и он не мог упрекнуть его в нарушении приказа? Гиз вышел из Лувра таким же свободным, каким вошел. Толпа горожан ожидала окончания беседы и встретила его восторженными криками.
Г из вышел из Лувра живым и невредимым только потому, что король хорошо обдумал, как себя вести. Когда Виллеруа сообщил ему о приезде герцога, еще до того, как об этом ему передала мать, он был страшно разгневан и сразу же приказал послать за Альфонсо Орнано, корсиканским капитаном, так как только и думал, чтобы покончить со своим врагом. Когда капитан явился, он его спросил: «Если бы вы были на моем месте, что бы вы сделали?» — «Сир, на это есть один ответ: кем вы считаете господина де Гиза, своим другом или врагом?» И, поскольку король ограничился многозначительным жестом, Орнано предложил ему покончить с герцогом. Однако Генрих III предпочел не делать этого.
Но как сложно историку отделить шелуху слов от зерен истины! Это хорошо показывает сравнение между рассказом Л'Эстуаля, который вы только что прочитали, и анонимного автора «Истории дня Баррикад» и депеши Морозини от 10 мая. Главное место в тексте Морозини отводится отношениям короля и герцога с д'Эперноном. Король, узнав, что Гиз собирается в Лувр, приказал спросить его, «не хочет ли он представить Его Величеству жалобу на д'Эпернона, и, если его намерения совсем иные, то он охотно увидится с ним». Герцог ответил, что он «не мастер писать жалобы, его дело быть человеком чести, и что он носит шпагу, чтобы отвечать на нанесенные оскорбления. Такой ответ удовлетворил Его Величество». Совсем иначе представлена и сцена встречи герцога с королем: когда король вошел в комнату жены, его соперник уже был там, пишет Морозини, «он очень любезно обнял господина де Гиза». Сказав герцогу, что он не должен участвовать в так называемых народных движениях, которые не имеют никаких оснований, король отметил, что «в любом случае хочет удовлетворить его желания», но, любя господина д'Эпернона, Его Величество хотел бы, чтобы герцог так же любил его. Гиз ответил, что из уважения к своему господину он будет любить и его собаку, но «что касается д'Эпернона, он будет вести себя с ним так, как того требует разница в их положении».
После этой первой встречи в течение двух последующих дней Екатерина пыталась примирить короля и герцога. 10 мая она попросила Гиза вернуть пикардийские города, но безуспешно. В тот же день в ее доме встретились король и герцог во второй раз. Встреча была назначена на 4 часа дня. Герцог был пунктуален. Король появился в 4 часа 30 минут. Он еще имел иллюзорные представления о своей силе. Он вновь заговорил о пикардийских делах, и оба собеседника афишировали взаимное удовлетворение. Когда король возвращался в Лувр, герцог сопровождал его с непокрытой головой, хотя король много раз просил его надеть шляпу. В Лувре Гиз присутствовал на королевском обеде и, как главный распорядитель дома, подал салфетку Генриху III. «Казалось, все идет хорошо», — рассказывает свидетель. Но ни тот, ни другой не обманывались насчет себя. После обеда король вновь созвал на совет «но без матери и прочих» Бирона, Белльевра и Ля Гиша и принял решение ввести в Париж швейцарцев и французские полки.
Мера, к которой прибегал король, объясняется осложнением обстановки. Количество сторонников Гиза постоянно росло. К Гизу присоединился грозный архиепископ Лионский, Пьер д'Эпинак, в то время как Балафрэ приказал подойти к Парижу «своим альбанцам и другим войскам». С понедельника 9 мая король приказал Перрезу, офицеру городской охраны, следить за входом в городские ворота и внутренней территорией города. 10-го числа он приказал осмотреть все гостиницы и прочие места, где могли находиться не проживающие в Париже люди.
