Имея так много аргументов против ложной доктрины, еще проще установить истину. Ведь этот же апостол Павел, который распоряжается наукой, так сказать, некомпетентно, разве не говорит, подобно Давиду, апостолу Петру и апостолу Иоанну, о нашем мире как о скинии: «Если наш земной дом сей скинии разрушится»; «Мы, стонущие в скинии сей, будучи обременены»? Это приводит к естественному заключению, что Моисеева скиния была точной копией вселенной: «Смотри сделай все по образу, показанному тебе на горе». Таким образом, четыре стены, покрывающая их крыша, пол, пропорции скинии в пустыне дают нам в миниатюре все, что существует в природе.
Если нужно еще какое-то руководство, то оно наготове, под рукой, в писаниях пророка Исайи и патриарха Иова, «раздвигает небеса, как завесу, и натягивает их, как шатер, чтобы в нем жить»; «И можно ли понять рассеяние облаков или шум его скинии?»
В целом эти доказательства похожи на теологические аргументы о влиянии грехопадения человека на судьбы звезд, на растительный мир или о зависимости атмосферных явлений от ангелов.
И хотя Косма формирует свою систему с претензией на то, что она является «предметом веры», в то время наибольшей приверженности легендам не нашлось таких простаков или даже святых, которые выступили бы на стороне здравого смысла в географии.
Исидор Севильский и Вергилий, ирландский миссионер VIII в., — оба поддерживали старое убеждение Василия и Амвросия, что вопрос об Антиподах церковью не закрыт и что ошибка в этом пункте простительна и не смертельна. Позитивная «шатровая» система «человека, плававшего в Индию», не получила большой поддержки; хотя какие-то любители парадоксов назвали его «великим авторитетным источником средневековья», его труд был вскоре забыт ввиду того, что это в действительности позиция Птолемея и Страбона, что нельзя столь неквалифицированно судить о средневековье, равно как и о новом и древнем мире, и что Косма почти не упоминается в великую эпоху средневековой науки — с XII в.
Но что бы мы ни думали о Косме и его «Христианской системе всего мира, почерпнутой из Святого писания», он представляет для нас интерес как последний из древнехристианских географов, завершающий эпоху, которая, пусть к его времени и одряхлевшая, когда-то была в самом полном смысле цивилизованной; он же подготовил нас к вступлению в другую эпоху, в буквальном смысле темную по сравнению с первой. Со времен Юстиниана и подъема ислама в начале VII в. географические познания христианства застывают на одном уровне, переживая очевидный упадок. Есть путешественники, но целых пятьсот лет нет больше ни одного теоретика, космографа или составителя карт вселенной, или Обитаемого Шара.
Со времени, когда ислам, за столетие завоевавший мир, начал формировать упорядоченное государство или федерацию государств (в конце VIII — начале IX в. н. э.), сделавшись, таким образом, вплоть до XIII в. главным наследником старой восточной культуры, христианство довольствовалось тем, что черпало свои географические познания, свое понимание мира вообще у арабов, которые, в свою очередь, заимствовали их у дохристианских греков.
Связь Птолемея и Страбона с новым кругом познаний лучше всего видна в трудах арабских географов, но сарацины отдали много сил разрушению, прежде чем опять начали строить. Так же как северные варвары в V в. развеяли надежды на христианское возрождение языческой литературы и науки, так и мусульмане в VII в. положили конец возрождению католиками римской культуры в эпоху Юстиниана и Ираклия, когда новая вера и старое государство пришли к действенному соглашению.
В период между Космой и эпохой викингов «христианские», «римские», «западные» географические исследования носили весьма ограниченный характер: несколько паломников, чьи воспоминания дают нам представления о всей литературе о путешествиях VII–IX вв., не добавляют ничего нового даже к практическим открытиям; совершенно исчезли теории и теоретические труды. Первые проявления новой жизни — торговля и путешествия Амальфи, а также неожиданная и блестящая вспышка скандинавской активности в эпоху пиратства — на деле оставались вне поля зрения мира до времен Альфреда Английского, Карла Лысого, папы Николая I Великого. Но и такой, как есть, этот паломнический этап европейского развития заслуживает некоторого внимания. Религия, будучи первым стимулом к формированию наших современных наций, служит для них и первым толчком к экспансии. И это представляет особый интерес для нас.
Ибо наиболее известные из западных путешественников в эти самые темные века христианства (600–870), Аркульф и Виллибальд, оба связаны с Англией и с зарождением английской науки в эпоху Беды.
