В придачу к «арапам» Антан Гонсалвес получил еще более ценный выкуп — мелкий золотой песок, впервые доставленный европейцами прямо с побережья Гвинеи, который явился лучшим доводом в пользу принца на родине и привлек на его сторону больше прежних врагов, скептиков и равнодушных, чем какие бы то ни было открытия.
Туземный выкуп включал помимо прочего и «множество страусовых яиц, так что в один прекрасный день на столе инфанта появились три блюда, полные яиц, таких же свежих и вкусных, какие бывают от всякой другой домашней птицы». Должно быть, при дворе в Сагресе полагали, что страус — это что-то вроде большой курицы.
Принца больше занимали сообщения «этих самых мавров о том, что в этих местах бывают купцы, промышляющие золотом, которое они там находят», т. с. те именно купцы, чьи каравеллы у берегов Средиземноморья уже были в поле зрения Генриха, начинавшего нащупывать теперь их отправной пункт. Со времен первых халифов эта торговля в Сахаре велась под контролем ислама. Веками караваны пересекали долины и поля Марокко и продавали спои товары — пряности, рабов и золотой песок — в мусульманскую Сеуту и мусульманскую Андалузию; ныне, после семисот лет безраздельного мусульманского владения, эта коммерция подрывалась европейцами, которые в продолжение следующих пятидесяти лет прекратили еще более крупную монополию в индийских морях, когда да Гама отправился из Лиссабона в Малабар (1497–1499).
На другой год (1443) снова пришла очередь Нуньо Тристана. Люди теперь страстно желали плавать на службе инфанта, после того как в Португалии воочию увидели рабов и особенно золотой песок; «этот благородный кавалер», Нуньо Тристан, как и его товарищи, Мечтал развить свой первый успех по каждой из трех причин и по всем сразу: «послужить своему господину, добыть себе честь и прибавить себе богатства».
Командуя каравеллой, экипаж которой состоял в основном из придворных принца, он вышел прямо к мысу Бланко, белому выступу, у которого он был в первый раз в 1441 г. Пройдя дальше на двадцать пять лиг (семьдесят пять миль) до банки, или луки, Аргена, он заметил островок, от которого отделились и поплыли ему навстречу двадцать пять каноэ, выдолбленных из бревен, а в них было полно дикарей, «обнаженных не ради купания в воде, но в согласии с древним их обычаем». Туземцы сидели в лодках, свесив ноги за борт, и шлепали ими точно веслами, так что «наши люди, рассматривая их издалека и видя нечто вовсе необыкновенное, решили, что это птицы, плывущие таким способом по воде». Что же касается до величины этих птиц, то моряки рассчитывали увидеть куда более поразительные чудеса в краях, где, согласно любой карте или рассказам путешественников, море кишело чудовищами величиной с материк.
«Но как только они убедились, что это люди, сердца их исполнились новой радостью, ибо представилась возможность захватить пленников». Они тотчас спустили корабельную шлюпку, погнали туземцев к берегу и захватили четырнадцать человек; и если б лодка была крепче, длиннее был бы наш рассказ, потому что отрядом в семь человек они не могли поймать больше и остальные убежали.
С этим трофеем они поплыли к другому острову, «где нашли огромное множество цапель, которыми вдоволь полакомились, и Нуньо Тристан вернулся к принцу, будучи весьма доволен».
Последняя часть экспедиции имела куда более важное значение, чем думал Нуньо. Он находил, что это прекрасные места для охоты на рабов, но оказалось, что это отправной пункт торговли и сношений с негритянскими странами на реках Сенегал и Гамбия на юг и на восток. Здесь, в Аргенском заливе, где долгий, пустынный берег Сахары последний раз выгибается на пути к богатому южному краю, здесь в 1448 г. Генрих построил форт, который, как полагал Кадамосто, в следующее десятилетие стал центром большой европейской коммерции, учредившей и первые постоянные поселения христиан на новооткрытых землях, — то были первые шаги новой колонизации.
Отныне возникло целое движение добровольцев. Если вначале, говорит Азурара, предприятия принца возбуждали довольно громкий ропот, причем каждый ворчал так, как будто инфант тратил
