Место прежнего ужасающего невежества теперь заняла алчность, и это последнее препятствие оказалось едва ли не опаснее первого. Так может с раздражением воскликнуть кто-нибудь при виде больших расходов энергии, времени и жизней, потраченных на экспедиции в ту эпоху, особенно же между 1444 и 1448 гг. Более сорока судов вышло в море, более девятисот невольников было привезено в Португалию, а новые земли открывали три-четыре исследователя. Национальный интерес пробудился, по-видимому, ради весьма мелких целей. Но, объясняя этим слишком медленный прогресс исследований, мы тем самым признаем, что какой-то, пусть и медленный, прогресс все-таки осуществлялся независимо от личного участия Генриха. В отсутствие корыстных интересов, смерть принца означала бы и конец и крах его планов на многие годы.
Но благодаря надеждам на выгодные предприятия, прибыльные грабежи и твердое вознаграждение, благодаря, так сказать, очевидности известного дохода от тогдашних путешествий «общественное мнение» португальцев, видимо, не очень отличалось от прочих разновидностей этого института. В решении отвлеченной проблемы, которой принц посвятил свою жизнь, чернь Лиссабона или Лагоса, так же как и теперешняя чернь, едва ли могла подняться выше личной корысти. «К чему все эти толки об империи? Зачем это нам, трудящимся людям? Нам не нужна империя, нам нужно, чтобы нам больше платили». И поэтому, когда великий вождь умер и надо было исполнить его волю, оказалось, что его духовное предвидение великих научных открытий, его идеи обращения и цивилизации не способны приобщить обыкновенных людей к его планам и побудить их завершить его труд. И если они думали, говорили или трудились для того, чтобы найти путь в Индию, то это значит, что искали они золото, пряности и украшения земного рая.
Это не вымысел. Попросту невозможно вывести другое заключение из подлинных повествований об этих экспедиция), содержащихся в хронике Азурары, ведь сам Азурара, несмотря на то что был одним из первообращенных Генриха, человеком, отчасти понимавшим величее планов своего хозяина, не ограничивавшего себя сугубо коммерческим идеалом, стремившегося с помощью открытий образовать империю, все же сохраняет в словах и поступках капитанов и матросов достаточные доказательства вполне прозаических целей, которые преследовало большинство первооткрывателей.
С другой стороны, как это бывает, своей силой движение было обязано немногим исключениям. До тех пор пока все или почти все путешественники были «пиратами об одном глазу», видевшем только корысть, исследования не могли продвигаться вперед быстро и далеко. Покуда подлинный смысл жизни принца не одухотворит его ближайших последователей, всякие открытия, кроме случайных, были невозможны, хотя без этой материальной подоплеки вообще нельзя было бы привлечь внимание нации к делу исследования.
Настоящий прогресс обеспечивался постепенным расширением того кружка, в котором действительно разделяли притязания Генриха, умножением группы таких людей, которые пускались в путь не ради выгодных сделок и не для того, чтобы немного поубивать, но для того, чтобы пронести знамя Португалии и Христа дальше, чем когда-либо прежде, «сообразно воле господина инфанта». И когда эти люди вышли вперед, и только тогда, стало возможно быстрое продвижение. Если двое моряков, Диего Кан и Бартоломео Диас, сумели в течение четырех лет двумя экспедициями исследовать все юго-западное побережье Африки, от экватора до мыса Бурь, или Доброй Надежды! то разве не странно, что их предшественники уже после того, как был пройден однажды мыс Бохадор, долгие годы топтались у северо-западных берегов Сахары?
Даже иные из истинных открывателей, из самых верных людей принца вроде Жиля Эаииеса, впервые увидевшего берега за страшным Бохадором, или Диниса Диаса, или Антана Гонсалвеса, или Нуньо Тристана, проходящих пред нашим взором в хронике Азурары, больше похожи на своих матросов, чем на своего господина.
Он заботился о рабах, которых они привозили домой, «с неизъяснимой радостью, ради спасения их душ, каковые иначе, без его участия, были бы погублены навсегда». Моряки же куда больше хлопотали, подобно толпе, собравшейся на рынке рабов в Лагосе, о дележе невольников и о деньгах, которые они выручат за каждого из них. К этим торгам, столь живо описанным Азурарой, Генрих относился как человек, которого мало заботит награбленное добро и который, как всем было известно, постоянно отказывался от своей пятой доли добычи, «потому что для него прибыль заключалась главным образом в успехах его великих стремлений». Однако его приближенные, по-видимому, пользовались подобными благами с тою же готовностью, с какой их хозяин вознаграждал их труды.
