При жизни Генриха пиратская деятельность на африканских берегах сильно сдерживалась духом, примером и прямыми распоряжениями инфанта, посылавшего своих людей для исследований, но и ему трудно было вовсе пресечь насилие. Он снова и снова приказывал капитанам поступать с туземцами по справедливости, достойно относиться к ним и убеждать их поехать на время в Европу более благородными средствами, чем похищение. В конце жизни ему удалось поправить положение: учредив постоянную правительственную миссию в бухте Аргена, он сумел отчасти обуздать неограниченную жестокость португальских налетчиков; Кадамосто и Диего Гомес, самые доверенные его помощники в последний период, были настоящими открывателями, старавшимися сделать туземцев своими друзьями, а не рабами.
Следует еще заметить, что на заре португальских исследований ощущалась крайняя нужда в сведениях из первых рук о новых странах и об опасностях, которые они таили, и если негры и азанегайские мавры не умели или не хотели говорить на каком-нибудь христианском языке и направлять каравеллы к Гвинее, их захватывали силой, чтобы обучить и использовать впоследствии.
Неуместно было бы здесь оправдывать или проклинать такое положение вещей или входить в рассмотрение вопроса о правомерности или неправомерности работорговли вообще. Довольно будет понять, сколь бесчеловечно осуществлялось обычным исследователем «спасение язычников», когда исследование было предлогом для коммерции.
Никто тогда не спрашивал, имеют ли христиане право порабощать черных язычников; это, конечно, относится и к Генриху, потому что он рассматривал рабство как средство воспитания, он превращал «поганых» в рабов ради высших целей, ради спасения их душ, и для того, чтобы они помогали ему в его великих трудах на благо страны и всего христианского мира. Он узнавал скорее о результатах, чем о случавшихся жестокостях, скорее о сотнях захваченных, чем о сотнях убитых, изувеченных и обездоленных во время захвата. И если прежде мавры веками возили рабов с юга через Сахару для продажи на побережье Туниса и Марокко, то ни один христианин не сомневался в праве — более того, в привилегии — принца привозить черных рабов морем из Гвинеи в Лиссабон, где они могут быть, безусловно, избавлены от тенет «грязного Магомета».
Таким образом, когда говорят, что Генрих открыл для европейских народов африканскую работорговлю, то это не следует понимать в духе кровавой свирепости плантаторов Вест-Индии, так как он использовал своих невольников совершенно иначе, хотя его деятельность была причиной беспрестанной компрометации высших целей самыми низкими средствами.
В то время проблема золота считалась значительно более важной, чем работорговля, и большинство португальцев, большинство европейцев — вельмож, купцов, мещан, селян, ремесленников — были куда больше взбудоражены новизной зрелища первого туземного золотого песка, чем любым другим событием. То было несколько первых горстей этого песка, привезенного домой Гонсалвесом в 1442 г. и оказавшего такое магическое воздействие на общественное мнение, что интерес к плаваниям от узкого кружка передался каждому сословию и привлек добровольцев со всех сторон, ибо отныне экспедиция в Гвинею стала заветной мечтой всякого предприимчивого человека.
Но как бы их ни оправдывать, какими бы естественными и даже необходимыми они не казались, работорговля и страсть к золоту в Португалии и в романском христианстве препятствовали деятельности принца ровно столько же, сколько способствовали ей. Если дальнейшие открытия зависели от торговой выгоды, местных переводчиков и от привлекательности материальных посулов, то существовала уже хотя бы та опасность, что путешественники, вовсе не расположенные рисковать, а собирающиеся просто набить карманы, станут слоняться вдоль хорошо изученных берегов до тех пор, покуда не награбят столько, сколько смогут увезти, а потом просто объявятся в Сагресе с множеством новых душ, которые добрый принц должен спасти, но без единого слова или мысли об «обнаружении новых земель». А ведь цель в конечном счете была именно эта. Не к разорению северо-западного побережья стремился Генрих.
И вот он дал каравеллу одному из своих приближенных, Гонсало Де Синтра, «который был его стремянным», и «велел ему идти прямо к землям Гвинеи, не позволив почему бы то ни было отклоняться от курса». Но когда Де Синтра достиг мыса Бланко, ему пришло в голову, что он «с весьма незначительным риском мог бы взять там нескольких пленников».
