Если бы Генрих, который за шесть последних лет лишь однажды покидал Сагрес — для того, чтобы посвятить в рыцари старшего сына дона Педро в Коимбре в 1445 г., — мог лично или письмом вступиться за брата в этот критический момент, регент был бы спасен. Но теперь, едва Педро удалился в Коимбру, он подвергся обвинениям в тайном убийстве короля Эдуарда, королевы Леоноры и принца Хуана. Чем чудовищнее, чем абсурднее и противоречивее была клевета, тем охотнее она подхватывалась.
Притеснения, мелочные и назойливые, подобные тем, что довели до гибели Вулзи[49], заставили наконец Педро взяться за оружие. Его сын, самим Генрихом назначенный на высокую должность коннетабля королевства, принужден был бежать; оружие из арсенала Коимбры изымалось для нужд короля; его письма к племяннику вскрывались его врагами, которые отвечали на них от имени властителя так, будто он обращался к явному мятежнику. Все это принц сносил, но когда он узнал, что его сводный брат из Брагансы, предавший, оклеветавший и погубивший его, выступил в поход, чтобы грабить его имения, как принадлежащие человеку вне закона, он собрал немногочисленную армию и преградил ему путь. Тут Альфонсо склонили начать войну.
Лишь один знатный вельможа был на стороне свергнутого регента — это был его друг Альмада, испанский Геркулес, его названый брат по оружию и по странствиям, один из христианских героев, ставший графом во Франции и кавалером ордена Подвязки в Англии. Он бежал из почетной ссылки в Синтре, соединился в Коимбре с Педро и предложил вместе появиться при дворе и требовать справедливого и честного суда, но с мечом в руках и с верными людьми за спиной. Не лучше ли умереть солдатами, чем изменниками, лишенными возможности оправдаться?
И вот 5 мая 1449 г. герцог выступил из Коимбры с небольшим отрядом вассалов — 1000 конных и 5000 пеших — и, проходя через Баталью, остановился, чтобы навестить великий храм и могилы отца и братьев. Оттуда направился к Лиссабону, который король прикрыл от Сантарема тридцатитысячным войском. Армии сошлись у речки Альфарробейры; ударом пики или выстрелом из арбалета инфант был убит; простой солдат отсек ему голову и принес ее Альфонсо в надежде приобрести рыцарское достоинство. Альмада, дравшийся до тех пор, пока не упал от потери крови, погиб вместе с другом. Отбросив в сторону меч, он рухнул на землю с презрительным восклицанием: «Рвите меня, собаки!» — и был изрублен на куски.
Хотя поначалу трудно было добиться позволения предать земле тело дона Педро, со временем его имя было очищено от обвинений. Дочь его родила королю сына, и доказательства его верности, негодующие предостережения иностранных дворов, мольба королевы вызвали наконец у Альфонсо чувство, похожее на сожаление и раскаяние. Он похоронил регента в Баталье и простил его друзей, уцелевших после бойни у Альфарробейры.
И вот мы добрались до путешествий венецианца Кадамосто, состоявшего на службе принца Генриха. И хотя это были далеко не самые замечательные по результатам экспедиции, все же их считают самыми славными и известными предприятиями этих лет (1415–1460). Правда, Кадамосто благополучно достиг Сьерра-Леоне и, миновав самую дальнюю точку, до которой доходили прежние португальские каравеллы, прошел много миль вдоль великого восточного склона западноафриканского побережья, который мы называем Гвинейским заливом. Но большей частью этой известности он обязан своей славе моряка, положению в Италии и интересу, который он возбудил написанной и напечатанной историей.
«Когда я впервые решился, — начинает он повествование, — проплыть океан между проливом Кадиса и Счастливыми островами, единственным со времен отца нашего Адама человеком, который пытался проникнуть в упомянутый океан, был инфант дон Генрих Португальский, коего прославленные и почти неисчислимые достоинства я здесь опускаю, кроме разве его ревностного служения христианской вере и его свободы от брачных пут. Ибо его отец, король Хуан, прежде чем испустить дух, снабдил своего сына Генриха спасительными наставлениями в том, что он должен с бесстрашным сердцем служить помянутой святой вере и во исполнение своих обетов неустанно побеждать врагов Христовых.
Посему каждогодно дон Генрих, как бы досаждали бросая вызов маврам, настойчиво посылал свои каравеллы к оконечности, называемой мыс Нон (Нет), ибо верили, что за тем мысом уже «нет» возврата. И поскольку долгое время корабли принца не осмеливались пройти эту точку, то Генрих вознамерился свершить сей подвиг и, рассудив, что его каравеллы много превосходят все другие парусные суда, строго предписал своим капитанам не возвращаться, покуда не пройдут упомянутый мыс. Те из них, кто упорно двигался вперед, не теряя из виду берега, действительно прошли около сотни миль после мыса, не обнаружив ничего, кроме пустынной земли.
