Одним из наиболее серьезных препятствий к появлению сбалансированных местных сообществ является различие в диалектах, на которых изъясняются простые люди и представители высших классов. После норманнского завоевания наши крестьяне говорили по-английски, наши рыцари – по-французски, а наши священники – на латыни, и в результате рыцарю было проще общаться с рыцарем из Франции, а не с подданными, и то же самое верно для священников. Сегодня, как мне кажется, наблюдается любопытное различие между шотландским и английским народами. В Англии представители профессионального сообщества учатся в тех же школах и университетах, что и отпрыски землевладельцев, да и торговцы с промышленниками отправляют своих сыновей в эти учебные заведения. Поэтому линия социального разделения, о чем свидетельствуют речь и осанка, пролегает между верхним и нижним слоями среднего класса. В Шотландии, с другой стороны, верхушка общества посылает сыновей преимущественно в английские государственные школы и английские университеты, тогда как служители шотландской церкви, адвокаты шотландских судов, врачи и учителя обучаются в основном в местных университетах, куда сыновья лавочников и ремесленников поступают намного чаще, чем в Англии. В итоге, на мой взгляд, шотландская аристократия отрывается от народа сильнее, нежели в Англии. Винить их не стану, ибо они просто плывут по волнам судьбы. Говорят, некий шотландский баронет, у которого было восемь красавиц-дочерей на выданье, посадил их всех в карету и увез из Эдинбурга в Лондон, потому что все молодые шотландцы, ему знакомые, обладавшие деньгами или умом, позволявшим заработать деньги, уже перебрались туда! В конце восемнадцатого и начале девятнадцатого столетий Эдинбург являлся одним из светочей Европы, причем излучал свет собственного оттенка. Но сегодня он превратился в очередное доказательство тщетности попыток отделить экономику от других сторон жизни государства и его провинций.
Двигаемся ли мы в своих рассуждениях сверху, от свободы народов, или снизу, от свободы людей, выводы оказываются совершенно одинаковыми. Нация, которая хочет стать братской для других наций, должна быть независимой в экономическом и во всех прочих отношениях; она должна вести и поддерживать полноценную, всецело сбалансированную жизнь. Но нация не может быть независимой, если она разделена по классам и интересам, ведь такие группы всегда стремятся объединиться в военных целях с аналогичными группами в составе других наций. Поэтому следует стремиться к национальной организации с опорой на провинциальные сообщества. Но, чтобы какая-либо провинция обрела достаточную силу для удовлетворения местных амбиций, она должна сама жить полноценной и сбалансированной жизнью (с учетом, конечно, требований федерального правительства). Именно этого требует подлинная свобода людей – речь о возможности полноценной жизни на собственной малой родине. Организация по общенациональным классам и интересам возникает как плод конфликтов, она нам не подходит, поскольку переносит все сколько-нибудь значимые карьерные шансы в метрополис. Кроме того, трущобы, как и большую часть иных материальных воплощений упадка, можно считать следствием обесценивания местной жизни, ибо все это – итог нарушения жизненного принципа, подразумевающего полноту и сбалансированность бытия.
Провинции, живущие полноценной жизнью, объединяются, конечно, в федеративную систему. Предполагается при этом не просто децентрализация, но распределение различных социальных функций, которые подлежат передаче на местный уровень. Не вызывает сомнений тот факт, что в настоящее время в англосаксонском мире наблюдается утверждение новой схемы государственного управления. Соединенные Штаты Америки, Канада, Австралия и Южная Африка в большей или меньшей степени федерализировались, а в Великобритании мы, кажется, тоже постепенно движемся по этому пути. Нам продолжает мешать «ирландский вопрос», но, по сути, это, в общем-то, пустяк, и нельзя допускать, чтобы распри четырех миллионов человек постоянно препятствовали органическому лечению болезни, терзающей более сорока миллионов человек. Разделение Англии на северные и южные провинции, вероятно, понадобится для того, чтобы не возникло эффекта «преобладающего партнера», но с точки зрения, излагаемой в данной книге, подобное разделение само по себе достаточно полезно. Однако для достижения поставленной цели мало предоставить провинциям скудные полномочия по управлению «топливом и водой»; людей следует так глубоко вовлекать в экономическую жизнь областей своего проживания, чтобы и хозяева, и работники создавали собственные организации именно в провинциях. Если каждая единица общественного порядка – нация, провинция, община – будет стремиться к тому, чтобы предпринять соответствующие шаги для достижения полноты и баланса в жизни, потребность в наличии широко распространенной организации по классам или интересам постепенно перестанет быть насущной (и сохранится разве что в целях оповещения населения).
