Почему Афины и Флоренция сделались оплотами цивилизации и превратились в светочи человечества? По размеру это были небольшие города, если сравнивать их с современными, но в политическом и в экономическом смысле обладали суверенитетом. Люди, которые обменивались рукопожатиями на улицах этих городов и заключали браки с соседями, не просто соперничали друг с другом в конкретном ремесле или в конкретной области торговли; каждая важная сфера осознанной человеческой деятельности была представлена в этих городах узким кругом работников. Вообразим выбор, стоявший перед молодым и талантливым флорентийцем в его родном городе на благо последнего – он, напомню, не испытывал потребности перебираться в отдаленную столицу. Он мог стать градоначальником или верховным священником, или полководцем, ведущим городское ополчение в битву (сражение, конечно, имело локальный размах, но полностью раскрывало ратный талант такого человека); будь он художником, скульптором или архитектором, наш флорентиец все равно трудился бы в своем городе, и горожанам не приходилось обращаться к просьбами к каким-то заезжим великим творцам. Естественно, никто не призывает вернуться к институциям афинского или флорентийского порядка, но факт остается фактом: мы лишили местную жизнь большинства ее ценностей и интересов, старательно развивая общенациональную классовую организацию.
Насколько мы уверены, что требования о введении самоуправления (гомруля) в Ирландии и, в меньшей степени, в Шотландии, исходят не от возбужденных молодых людей, которые, сами того не до конца понимая, агитируют за равенство возможностей, а от убежденных противников союза со «злонамеренной» Англией? Богемцы добились немалого экономического процветания при австрийской тирании, но все же они продолжают отстаивать свою чешскую и словацкую национальность. Разве не ощущаем мы поиски той же житейской истины в недовольстве фабричных рабочих поведением руководителей профсоюзов, заседающих в Лондоне?
Именно принцип laissez-faire фактически разрушил нашу местную жизнь. Добрую сотню лет мы покорно подчинялись текущей политике, даже поклонялись ей, как всемогущему божеству. Несомненно, такая политика – реалия нашей жизни, однако ее вполне можно приспособить к своим целям, если ты вдохновляешься неким идеалом. А принцип laissez-faire предполагал просто-напросто подчинение судьбе. Мне могут возразить, что централизация есть «характерный признак» нашего столетия; на это я отвечу, что так было всегда, ибо не сказано ли почти две тысячи лет назад, что «кто имеет, тому дано будет»[209]?
Рассмотрим, к примеру, Лондон. Население в миллион человек сто лет назад превысило семь миллионов человек сегодня; или, чтобы подчеркнуть данный факт нагляднее, Лондон столетия назад воплощал шестнадцатую долю населения Англии, а ныне воплощает пятую. Как это произошло? Когда создавался парламент, его участникам оплачивали посещение заседаний, поскольку их приходилось отрывать от насыщенной местной жизни, а вскоре пришлось также штрафовать общины, которые были не в состоянии избирать своих представителей. Налицо правильное положение дел, федерализация на основе сильного местного магнетизма. Когда появились макадамизированные дороги[210], из них сформировали «звезду» с центром в Лондоне; эти дороги принесли в город сельскую жизнь, которой пожертвовали ради роста Лондона. Когда начали строить железные дороги, главные ветки тоже образовали «звезду» с центром в Лондоне, а экспрессы сновали туда и сюда, питая Лондон и выдаивая сельскую местность. В настоящее время государство регулярно вмешивается, обеспечивая дальнейшую централизацию – скажем, за счет учреждения почтовой службы. В результате ярмарочные города на сотни миль вокруг Лондона деградировали, если мы говорим о разнообразии их жизни.
Вряд ли типичный лондонец извлекает какую-либо существенную выгоду из такого положения дел. Он живет в пригороде; метрополитен несет его на работу в офисы Сити, а затем мчит обратно в пригород на ночлег; лишь по субботам и воскресеньям у него находится время для местной общины, причем он развлекается с соседями, которые для него всего-навсего случайные знакомые. В подавляющем большинстве случаев он вступает в живой контакт с великими мыслями посредством печатных страниц: для него, как и для пролетария в сельской местности, жизнь идей отделена от сознательной жизни, и оба в итоге обречены страдать.
