Когда несколько недель спустя об измене Енача герцогу Рогану и освобождении Граубюндена заговорили по всей стране, Лукреция почувствовала в своем одиночестве, что отныне она навеки связана с Еначем своим тайным содействием, что она причастна и его заслугам перед родиной и его измене. Она чувствовала себя неразрывно связанной с ним, и в то же время он внушал ей ужас, и, чтобы воздвигнуть преграду между собой и им, она стала напоминать себе каждый день, что долг ее жизни еще не выполнен, что кровь ее отца еще не отомщена.
В конце мая, вскоре после того как герцог вывел свои войска из Граубюндена, уединение Лукреции нарушено было кратким посещением ненавистного ей кузена Рудольфа. Он начал с того, что должен немедленно ехать опять в Милан. Там сейчас находится Енач, договаривающийся с Сербеллони обо всех подробностях взаимоотношений Граубюндена и Испании. Благодаря своему коварству и ловкости он может легко приобрести большое влияние на Сербеллони, от чего могут пострадать интересы староиспанской партии, а также и его личные интересы. Теперь наконец, добавил Рудольф, он может восстановить свое прежнее положение на родине. Для этого ему надо быть в Испании. Он убежден, что Сербеллони вступится за него, если Лукреция, к которой губернатор всегда был расположен, отдаст ему свою руку и этим союзом опять восстановлено будет прежнее величие рода Планта. Он знает отлично, чего Лукреция потребует от него, – искупления крови ее отца кровью убийцы, и это условие он выполнит. Теперь, когда у Енача столько врагов, и число их с каждым днем растет, это условие нетрудно будет выполнить. Надо только дать ему закончить все переговоры с Испанией. А это начатое дело только он один может довершить.
С этим он уехал.
На этот раз он произвел на Лукрецию отталкивающее и тягостное впечатление, но она слишком мало считалась с ним, для того чтобы планы его могли испугать ее или долго тревожить.
Стоял жаркий летний день. Полуденное солнце раскаляло улицы Милана. В большой зале, в которой воздух охлаждался водяными струями, взметавшимися из мраморного бассейна, за мозаичным столом на черных золоченых грифах, покрытом деловыми бумагами всевозможных размеров и на всех языках, два человека вели серьезный деловой разговор. То один, то другой наклонялся над узорной мраморной доской и подкреплял произносимые слова выразительным жестом руки.
Одетый в пурпур высокого роста человек взял в руки исписанный лист бумаги. Но лицо его нахмурилось, едва он пробежал первые строки. Что он читал, вызывало в нем явное раздражение. Губы его подергивала злобная усмешка, и пальцы в перстнях, казалось, готовы были скомкать лист в кулаке. Однако он дочитал до конца и тогда уже с плохо сдерживаемым нетерпением бросил бумагу на стол.
Другой, худощавый изысканный шестидесятилетний старик, спокойно наблюдал за ним. Внешность его и манеры представляли смесь итальянского и испанского типа, итальянской аристократической любезности и испанской надменности. Мать его, урожденная Мендоса, вместе с рыжеватыми волосами и светлым цветом лица передала ему и свое испанское высокомерие, и отдаляющую недоступность, которые он тщетно старался скрывать за изысканной вежливостью.
Герцог считал ниже своего достоинства заговорить первым и ждал с неподвижным лицом и полузакрытыми глазами, ждал, чтобы его собеседник высказал свое впечатление от прочитанного документа. Но так как он сидел, скрестив руки на груди, и молчал, то он решился в конце концов спросить:
– Ну, что скажете, сеньор Енач?
– Ваша светлость, очевидно, принимает меня за праздного любителя дипломатического искусства, иначе вы, конечно, не прервали бы мои столь серьезные занятия таким забавным интермеццо. Шутка действительно восхитительна: богатейшие плодородные страны в обмен на два таких жалких городишка, как Лауфенбург и Секинген, и другие, лежащие от наших границ в двух сутках езды, которые мгновенно раскроют свои гнилые ворота, когда герцог Бернгард Веймарский посадит в Эльзасе на коня одного барабанщика и пошлет его на них. Но, должен сказать вам, это шутка без соли и без перца, такой шутки я от венских дипломатов не ждал. Давайте, герцог, лучше обсуждать более серьезные вещи.
Хотя герцог и воспользовался наивным и на наивных людей рассчитанным предложением венского двора для того лишь, чтобы выиграть время, резкий ответ Енача, однако, задел его. Но он только прямее вытянулся и чуть-чуть выше поднял голову.
– В том, что переговоры затягиваются, виновато ваше упорство. Ведь сколько времени, подумайте, мы теряем на изыскание все новых и новых способов удовлетворить ваших соотечественников.
– Удовлетворить? – с неприязненным удивлением повторил Енач. – Вы говорите о возвращении всех принадлежащих нам по праву земель.
– Я говорю о возможно справедливом удовлетворении ваших требований, – медленно подчеркнул Сербеллони.
