– В договоре, который от моего имени заключала с вами донна Лукреция Планта, говорилось о возвращении нам всех наших земель и восстановлении наших прежних прав и границ. И ваша светлость приняли тогда эти условия! – с раздражением возразил Енач.
– Не полностью, нет. Но поскольку это возможно для того, чтобы умиротворить граубюнденцев, – с достоинством ответил герцог.
Енач пытливо взглянул на него, стараясь угадать по выражению его лица, какая западня таится за этими уклончивыми словами, и вызывающе сверкнул глазами.
– Это очень остроумная игра слов, герцог, – легко заговорил он. – Тогда, в водовороте событий, под натиском их, я не мог, понятно, останавливаться на одном каком-либо слове. Я придаю лишь некоторое значение вот этой фразе, хотя и она в конце концов состоит только из букв и слогов. «Не вечный мир между Австро-Испанией и Граубюнденом должен быть предметом нашего окончательного обсуждения, а договор или союз».
– Но «мир» – слово прекрасное, – елейно заметил герцог.
– Слишком прекрасное для нас, беспокойных смертных, – с горечью ответил Енач и, улыбаясь, продолжал: – Блаженный Августин, как вашей светлости, конечно, известно, говорит, что война лишь предвестник, лишь преддверие мира, и без войны и мир немыслим. Итак, договор или союз. Самое подходящее скромное наименование для земного дела. – И, сделав серьезное лицо, добавил: – Запрещение папы, о котором вы говорили мне, заключать союз с католическим государством, запрещение, я понимаю, конечно, диктовавшееся велениями религиозной совести, теперь отпадает.
– Как так? – удивился герцог.
– С Граубюнденом приходится считаться как со страной католической. Большинство населения, принимая во внимание итальянские общины, исповедует католическую религию, и признанный ныне глава Граубюндена тоже вошел в лоно католической церкви, – холодно ответил Енач.
– Вы, стало быть, решились-таки на этот шаг. Как христианин радуюсь от души вашему обращению. – Он смерил его презрительным взглядом. – Вероятно, это нелегко вам было.
У Енача готово было для ответа острое словцо, но лицо его вдруг вспыхнуло темным огнем, и он вызывающе ответил:
– Легко или тяжело, все равно это сделано. – Он тотчас, однако, овладел собой и, понизив голос, продолжал: – До сведения моего дошло, что его святейшество весьма одобряет мой шаг. Вместе с тем мой переход в католичество, к немалому моему удовольствию, расположил в мою пользу и отца Жозефа. Он писал мне недавно, между прочим, что кардинал Ришелье не удовлетворен докладом герцога Рогана о мартовских событиях в Куре и просит меня прислать ему собственноручное подробное описание этих событий.
Наступило долгое молчание.
– В сущности, если хладнокровно вдуматься в положение вещей, – заговорил первый Сербеллони, с изумительным самообладанием скрывавший свое изумление и испуг, – мы в основных вопросах вовсе не расходимся так сильно, как это может казаться на первый взгляд человеку непосвященному. Два пункта только, только два пункта остаются спорными. Испания требует, чтобы господствующей религией в Вальтеллине была признана католическая, и против этого вы теперь вряд ли станете возражать. Затем на все время войны королевским войскам должен быть предоставлен свободный проход через Стельвио.
– Я уже не тот фанатик, каким был в молодости, – без колебаний ответил Енач, – и ничего не имею против признания католичества господствующей религией в Вальтеллине, тем более что преобладающая часть населения – католики. Но пойдите же и вы на уступку – откажитесь от Стельвио. – И он протянул герцогу для подписи один из лежавших перед ними листов бумаги.
Но герцог с притворным сокрушением покачал головой:
– Не могу. Не торопите меня. Испания должна обладать этим проходом.
Жуткий огонек пробежал в глазах Енача. Казалось, что волосы его встали дыбом над его железным лбом.
– Это невозможно, – ответил он, с трудом сдерживая себя, – если мы захотим жить в мире с Испанией и Францией. Вы задушите нас. Дайте нам возможность свободно дышать между этими двумя великанами, которые долго еще будут воевать друг с другом.
И Енач раскинул руки, как пловец, словно прокладывая путь потокам своей родины.
Герцог почувствовал себя уязвленным этим грубым движением. Оно напомнило ему то, кем был раньше человек, сидевший перед ним. Он думал о посягательстве Енача на свободу герцога Рогана, которое он в свое время готов был поощрять, и раздражался теперь при мысли о том, что этот грубый выскочка мог произвести насилие над человеком, равным ему по происхождению, носившим такой же герцогский титул, как и он.
Он гордо выпрямился и насмешливо спросил:
– Вы никак намерены заставить меня подписать желательные вам условия. Я не герцог Роган. И не забывайте, что мы не в Куре, а в Милане.
Эти неосторожные слова, это неожиданно названное имя, когда-то столь дорогое Еначу имя человека, которого он предал, задело его как личное оскорбление, и самое злое, хотя и бескровное дело, свершенное им, встало перед ним, как голова Медузы. Он побледнел и, перестав владеть собой, крикнул:
