– Стельвио мы вам не дадим! Довольно, герцог, подпишите.
– Синьор, – холодно ответил Сербеллони – я недоумеваю, кого я вижу перед собою. Вы не к выгоде вашей отличаетесь от ваших соотечественников. Мне приходилось иметь дела с граубюнденцами, из протестантской также партии. Это были рассудительные, сдержанные, воспитанные люди, никогда не обольщавшие себя иллюзиями ни на свой счет, ни на счет своей маленькой страны. Так, как вы сейчас изволили говорить, говорит лишь всемирный завоеватель, Александр Македонский – или безумец.
Георг Енач встал с своего места. Он стоял перед герцогом с пылающим лицом, с дико сверкающими глазами.
– Кого вы видите перед собою?.. Не рассудительного, не благовоспитанного человека, нет, нет. Но человека, желающего спасти родину какой бы то ни было ценой. Это мой удел, и я должен выполнить его. Слушайте, герцог, когда я уезжал сюда, в деревушке Шплюген собрались тысячные толпы народа и со слезами на глазах молили меня дать им мир. Один старый пастор, с седой головой и седой бородой, он напомнил мне моего отца, герцог, подошел ко мне и дрожащим от волнения голосом предупреждал меня от испанского коварства. Я сидел уже тогда на коне и, привстав в стременах, сложил три пальца и громко поклялся: «Я спасу Граубюнден. Клянусь именем Господа Бога, хотя бы пришлось для этого натравить друг на друга Испанию и Францию, как двух псов, пока они не изорвут друг друга в клочья». И, герцог, – добавил он, приходя в себя, – так я и сделаю, если вы сегодня же, сейчас же не подпишете договор.
И он опять поднял три пальца, в знак клятвы.
– Это правда, как правда то, что эта рука убила Помпеуса Планта! – воскликнул он и, увлекаемый бесом ярости, добавил: – И как правда то, что эти уста обманывали благородного герцога Рогана.
Сербеллони внимательно смотрел на неистовствовавшего Енача. Эта вспышка уронила бы в его глазах представителя Граубюндена, осветила бы его как человека, которого опасаться нечего, если бы за долгие дни переговоров Енач не дал бы ему доказательств большого государственного ума и не дисциплинированного, правда, но исключительно дипломатического искусства. Но возбуждение Енача тем не менее пугало его, и в эту минуту у него было только желание в интересах собственной безопасности как-нибудь отделаться от этого необузданного человека.
Енач тем временем совершенно овладел собою, и опять перед герцогом сидел государственный человек, неустрашимый воин, опять говоривший логично и веско, как подобало человеку в его положении.
Енач старался убедить герцога и в то же время и самого себя, что возможность нового союза с Францией ничуть не исключена.
– У кардинала широкий ум, – говорил он, – и личную ко мне неприязнь он, конечно, сумеет заглушить в себе во имя общих политических целей. Если я вновь втяну Граубюнден в круг интересов Франции, мне, конечно, оказана будет большая поддержка. И я, со своей стороны, не останусь в долгу перед Францией. Крепости Вальтеллины уже в моих руках. Через несколько дней я могу перекинуть сюда всю нашу еще не разоруженную армию, и наши покорные вальтеллинцы без всяких возражений принесут присягу граубюнденским начальникам. Я полагаю также, что промедление подписи нашего договора может навлечь на вас немилость мадридского двора. Я не смею делать сравнений, но вам, конечно, известно, что герцог Роган именно своим непониманием основных черт характера граубюнденцев и погубил себя как государственного деятеля. Обо мне не беспокойтесь. Я сумею оправдаться перед его святейшеством и довести до его сведения о развитии всех этих событий.
Тут Енач наклонился к герцогу и шепнул ему несколько слов о доступах к испанскому двору, открывшихся ему благодаря его переходу в католичество.
Сербеллони понял, что попал в западню. И в нем закипела смертельная ненависть к этому безумному, коварному человеку, которого он охотнее всего тут же, в Милане, лишил бы свободы и убил. Это было в его власти. Но гордость и рассудительность подсказывали ему, что он не должен злоупотребить своей властью. Надо было отпустить этого народного представителя, пользовавшегося правом неприкосновенности, целым и невредимым. Это больше отвечало его достоинству. Но как отпустить его? С неподписанным договором?
Нет! От этого человека можно было ждать, что он выполнит угрозы, и в таком случае ему не миновать королевской немилости. Больше всего обессиливала его решимость предположения, что этот бессовестный человек, очевидно, своим обращением нашел доступ к богобоязненной душе Филиппа IV.
– Успокойтесь, синьор, – сказал он с достоинством. – Вы напрасно так горячитесь. Видимо, вы не привыкли к долгим и утомительным политическим разговорам. Выпейте лимонаду. Это вас освежит. Я подумаю, а разговор этот мы докончим, когда вы будете спокойнее.
Енач опять взял в руки составленный им и переписанный его секретарем договор и опять положил его перед герцогом.
