Аксель отыскал Адама в "гараже", на поляне, отданной под стоянку бронетягов и битком набитую "Азундами", "Ядратами", "Бёллерами" и грузовиками снабжения — вперемешку. Здесь располагалась вся техника Двадцать седьмого отряда, образовав чудовищно путаный лабиринт из брони, бочек, цистерн, ящиков, инструментов и прочего барахла, неотъемлемо сопровождающего механизированное подразделение по фронтовым дорожкам. Сантеро сидел на земле, бездумно наблюдая за ковыряющимися с катками механиками, жевал жёлтую травинку и напоминал бы деревенского пастуха, если бы его "овцы" не были столь огромны. Несмотря на то что "Азунды" строились на облегчённой, по сравнению с "Доннерами", платформе и высота их гусениц не превышала двух метров, занимающиеся ими люди всё равно казались карликами, ползающими по бокам огромного дракона.
Многогранная, корявая на первый взгляд башня, ощетинившаяся клювом огнемёта и многоглазыми "Гаттасами", тщательно забронированный кузель — паровое сердце бронетяга, и шесть цистерн на корме, также прикрытые пулемётными гнёздами. Мощь истинного дракона! Пусть и не летающего.
Ещё несколько дней назад Сантеро идеализировал бронетяги. Они казались Адаму наглядным воплощением победы разума над природой, а Войны — над Миром. Бронированные горы, изрыгающие огонь и свинец, не знающие преград и поражений…
Ещё несколько дней назад.
Теперь же Адам знал, что его прекрасные драконы-бронетяги вполне убиваемы. И вздрагивал, вспоминая огромные, до неба, костры, в которые превратились подбитые "Азунды". Крики, что быстро стихли, полные ужаса глаза механика, дрожащие руки наводчика и свой страх. Свой собственный страх Сантеро тоже вспоминал и не стыдился его. Со своим страхом Адам мирился, но ему было стыдно за то, что по его вине погибли люди.
— Рано или поздно ты должен был задуматься о смерти, — негромко произнёс Крачин, присаживаясь рядом с другом.
— Я всегда думал о смерти, — отрезал Сантеро.
— Ты всегда знал, что она где-то рядом. Ты нёс её другим, нёс издалека, а сейчас она щёлкнула тебя по носу, — размеренно объяснил эрсиец, проводя рукой по маленькой бородке. — Это принципиально разные вещи, Адам, считай, что сейчас ты сдаёшь последний экзамен на звание офицера.
— Я должен привыкнуть к смерти?
— Да, — подтвердил Аксель, но тут же уточнил: — Ты должен привыкнуть к смерти своих.
— Разрешите обратиться?
Сантеро покосился на подошедшего механика и кивнул:
— Обращайтесь.
— Ремонт окончен, синьор фельдмайор. Разрешите провести ходовые испытания?
— Разрешаю.
— Слушаюсь!
Механику едва стукнуло тридцать, и он в отличие от Сантеро был кадровым военным: армия оплатила парню обучение в Механической школе, взамен он подписал семилетний контракт. Адам слышал, что механик не собирается его продлевать, планирует после войны выйти в отставку и жениться. На одном из южных островов архипелага его ждёт девушка. И солидная должность на большом рыболовецком судне. Но уже завтра механик может погибнуть…
— Завтра он может погибнуть, — вздохнул Аксель.
— Читаешь мои мысли? — вздрогнул алхимик.
— Читаю твою физиономию, — ответил эрсиец. На Сантеро он не смотрел, уставился на механиков, однако уставился "невидяще", просто для того, чтобы куда-то смотреть. — Война предполагает и раны, и увечья, и смерть. Погибают враги, погибают друзья, и если рыдать над каждым трупом, рано или поздно пустишь себе пулю в лоб.
— Знаешь?
— Видел.
Аксель вновь погладил бородку, и Адам вдруг подумал, что в ней, в аккуратном клинышке, украшающем лицо эрсийца, гораздо больше седых волос, чем должно быть.
"Как, впрочем, у всех военных".
— Что же делать? Стать циником?
— Циники тоже стреляются, — негромко ответил Аксель.
— Неужели?
— Нужно смириться с тем, что мы на войне, Адам, а война — девочка жестокая.
— Глубокая мысль.
Любой другой на месте Сантеро немедленно получил бы от Крачина жёсткую отповедь, возможно, очень жёсткую — Аксель хамов не терпел. Но эрсиец понимал, что переживает Адам, и потому никак не среагировал на саркастическое восклицание.
Подождал, пока отремонтированная "Азунда" вырулит в сторону отведённого под полигон поля, и продолжил:
— Ты должен понять, что смерть, при всех толкованиях, верованиях, определениях и страхах, что вокруг неё накручены, такая же часть нашей жизни, как жалованье: рано или поздно она случится. И никто не знает когда. Ты смотришь на молодого механика и думаешь: "Завтра он может погибнуть!" А вдруг он должен был погибнуть вчера? Утонуть, попасть под поезд, оказаться в разбившемся цеппеле?
— Хочешь сказать, что война не так уж сильно влияет на численность людей?
