— А этот Холь… он… э-э… он бы сделал для тебя то же самое?
— Понятия не имею. — Гатов жизнерадостно улыбнулся: — Но разве это важно?
— Нет, пожалуй, — признал Андреас. — Неважно.
— Давай поможем человеку, который оказался в трудной ситуации.
— А заодно узнаем, что за эксперименты он ставит, — добавил хитрый Бааламестре.
Подходящую для приземления площадку капитан "Пророка Вуучика" отыскал с превеликим трудом: валунов и скал в этом районе Камнегрядки оказалось настолько много, словно их специально стащили со всей пустоши, чтобы не позволить губернатору Лекрии ступить на бесплодную землю, и выбрать место для пятисотметровой махины крейсера казалось решительно невозможно. Но поскольку речь шла о жизни и смерти капитана — Рубен потерю лица не простил бы, — площадка, хоть и небольшая, отыскалась, опасное приземление свершилось, и сейчас огромная сигара "Вуучика" была крепко притянута тросами к неприветливым скалам. Справа и слева от пришвартованного флагмана с важной тяжестью висели "Пророк Лычик" и "Пророк Бочик", а за ними покачивались на легком ветру "Бурный" и "Резкий".
Гигантские размеры цеппелей превращали заурядное построение в величественное зрелище, достойное кисти выдающегося художника, но поскольку среди менсалийских военных творческих натур не отыскалось, картина, способная украсить батальный зал любого музея, не была ни написана, ни даже задумана. С другой стороны, вряд ли она, даже появись на свет, составила бы конкуренцию знаменитому на весь Герметикон полотну "Приближение адмирала дер Кензеля" кисти Иоахима Санского — гигантскому, десять на шестьдесят метров, для любования которым тинигерийский дар Шейло выстроил специальный павильон. Иоахим изобразил девять доминаторов адмирала, идущих на противника в битве при Катроне, настолько достоверно, что некоторые дамы падали в обморок, и потому полотно считалось образцом батальной живописи.
Впрочем, поскольку никто из собравшихся у Карузо шедевра Санского лично не видел, полноценного сравнения выстроившейся эскадры с великой картиной не случилось.
Лекрийский покинул "Пророка Вуучика" через гондолу, сел в коляску, которую прислал к флагману Мритский, и, сопровождаемый всего тремя телохранителями, отправился на встречу, местом которой определили середину пути между фортом и доминатором. Телохранители остановились в пятистах шагах от помеченной красным флагом поляны, возница удалился по приезде, и разговор оставшегося в коляске старика с подскакавшим на горячем жеребце Мритским получился действительно конфиденциальным.
— Приятно видеть тебя в добром здравии, Рубен. — Со времени радиопереговоров Вениамин успокоился, продумал линию поведения и выдал самую дружелюбную улыбку, на которую был способен. — А ведь все говорили, что старые болячки не позволяют тебе покидать дворец.
Личная встреча давала более молодому губернатору преимущество: на фоне энергичного и подтянутого Мритского Лекрийский выглядел конченой развалиной, не человеком даже, а рассыпающимся големом, однако острый ум Рубен не растерял и ответил нахальному коллеге более чем уверенно:
— Иногда я лично распускаю слухи о своих болячках.
— Чтобы подготовить окружающих к неизбежному? — продолжил в прежнем ключе Мритский. Он помнил, что старика выводят из себя разговоры о смерти, и с удовольствием давил на больную мозоль.
— Возраст — это не только плохие зубы, но опыт и мудрость, — многозначительно заметил Рубен. Однако голову шлёма, что украшала его трость, он сдавил гораздо сильнее обыкновенного.
— А иногда — только плохие зубы.
— Почему ты не улетел? — резко бросил Лекрийский, которому надоели въедливые замечания Мритского. — "Легавый" — самый быстрый цеппель Менсалы, мы тебя не догнали бы.
— Решил, что ты идёшь мимо.
— Теперь жалеешь?
— Я никогда ни о чём не жалею и ничего не боюсь.
— Знаю, — неожиданно ответил Рубен. И в чёрных линзах его очков блеснуло солнце. — Я тебя не люблю, Веня, но за это качество уважаю.
— И не любишь ещё больше.
— Больше некуда.
Мужчины сдержанно посмеялись, после чего Вениамин демонстративно взглянул на часы и предложил:
— Перейдём к делу?
— У меня три доминатора и два импакто, — весомо сообщил Лекрийский. Без поспешности, но быстро, чувствовалось, что старик ждал предложения. А следующую фразу он выдал с особенным удовольствием: — Я тебя поймал.
— Через двенадцать-четырнадцать часов придёт моя эскадра, — спокойно ответил Мритский. Жеребцу надоело стоять смирно, он захрипел, попытался пойти боком, но губернатор твёрдой рукой принудил скакуна подчиниться. — А столько мы продержимся.
— Это рулетка, — заметил старик. — Во время бомбардировки всякое может случиться.
— Я специально сказал, что ничего не боюсь, — холодно напомнил Вениамин.
— Почему в таком случае возможность договориться вызывает у тебя ужас? Боишься показаться слабым?
— Я — эгоист, — с ухмылкой признался Мритский. — Не отдаю то, что считаю своим.
— Похвальная черта, — кивнул старик.
— Знаю.
