Меньше, чем через две четверти часа, после сытного застолья, Д'Анж и Поликен, заняли комнату во флигеле, с башенкой, чьи окна выходили на площадь, а главное, превосходно просматривался причал гаврского порта. Распахнув окно, барон вдохнул полной грудью свежий морской воздух. Слышался рокот волн обрушивающихся на каменную кладку пирса, под яркими солнечными лучами искрилась изумрудная морская гладь, уходящая куда-то вдаль, далеко-далеко, где на линии горизонта соединялась с небом. Оказавшись на одной высоте с низко парящими над береговой кромкой чайками, Д'Анж внимательно оглядел пристань с беспорядочно разместившимися на ней мрачными постройками, пришвартованными судами, грудами бочек, тюков и ящиков загромождавших и без того узкие проходы. От его острого взора не ускользнули и группы людей, при шпагах и плащах, под которыми могли укрываться пистолеты, в показной непринужденности прогуливавшихся вдоль портовых ворот, и проявлявших бдительность не присущую ротозеям, праздно шатающимся в базарной толпе. «Что ж, неплохой денек, что бы умереть» – то ли подумал, то ли беззвучно прошептал он.
– Послушайте, Поликен, чего вы больше всего боитесь?
Неожиданно спросил барон. Очевидно, вопрос застал врасплох, беззаботного Поликена. Верный слуга почесал небритый подбородок и задумчиво произнес:
– Смерти, чего ещё бояться?
Снисходительный взгляд дворянина скользнул по угловатому черепу беспечного «мыслителя».
– А я, признаться, боюсь одиночества. Удовольствия становятся пресными, а скорби мучительнее, если не с кем их разделить.
Поликен пожал плечами, очевидно, не совсем уразумев, о чём говорит Его Милость.
– А, что касается смерти, друг мой Поликен, то меня страшит бесполезная гибель, всё, что дарит нам напрасность, пугает меня. Тщетность как ржавчина поражающая наш мозг и заставляющая смириться с беспомощностью.
Взгляд Д'Анжа сделался суровым, в глазах блеснуло холодное безразличие, если не призывающее к жестокости, то явно не намеревающееся препятствовать ей.
– Письмо с вами?
Поликен кивнул, указав на полу куртки, где хранилось послание.
– Здесь.
– Покажите.
Жесткий взгляд барона лишил Поликена возможности пререкаться с ним. Стрелок достал из-за пазухи синий конверт, с печатью из коричневого сургуча, на котором были выведены литеры
– Запомните, Поликен, что бы ни случилось, этот конверт должен быть при вас непременно! Даже если вас схватят, и будут тащить на плаху или в Бастилию, конверт будет при вас. Не смейте избавляться от него, но если при аресте его отберут, не препятствуйте. Вам понятно?
«Понятно лишь то, что ничего непонятно» – было написано на лице слуги.
– Будет исполнено, Ваша Милость.
– Теперь вот что, зарядите ружье, приготовьтесь, и помните, у вас будет возможность произвести только один выстрел. Один! Не разочаруйте меня.
Барон пристально посмотрел на Поликена, потом как-то обреченно вздохнув, устремил взгляд в растворенное окно.
На колокольне припортовой церкви пробило десять, когда со стороны мыса Геф показался долгожданный «Lam», который вскоре, под пристальным взглядом барона, причалил к гаврской пристани. Стрелок Поликен расположился в небольшой башенке, возвышавшейся над крышей флигеля, покрытой почерневшей буковой дранкой, откуда был изумительный угол обстрела, что и заставило барона выбрать именно эту комнату. Он разложил на дощатом полу всё тот же сверток, под складками которого угадывались очертания длинного мушкета, бережно достал оружие, и ласково, словно любимое дитя, провел мозолистой рукой по граненому стволу.
Д'Анж, как только разглядел название начертанное на борту судна с развивающемся на гафеле голландским флагом, тут же бросился к причалу, через минуту оказавшись в толпе перед воротами порта, облаченный в рубище с бутылкой в руках. Люди, охранявшие ворота, которых он заметил ещё из окна, смерили взглядом человека, завернутого в дырявый плащ, с большой бутылкой белого шампанского, что на неверных ногах продвигался в сторону причала. Один из них, толкнул облачившегося в лохмотья барона и строго прикрикнул:
– А ну пьянь, иди отсюда, пока я тебе шею не свернул!
