К счастью, вмешались друзья Мопассана и выдвинули влиятельных лиц, так что дело было приостановлено; однако все было устроено так, что? бы автор не лишился рекламных выгод, которые подобное «приключение» должно было создать его книге. Первый взволновался Флобер; вначале известие обрадовало его, затем он подумал, что друг его — чиновник на государственной службе и что дело может повредить ему: «Я боюсь, — пишет он ему, — целомудренной стыдливости твоего министерства. Это может навлечь на тебя неприятности. Успокой меня немедленно и напиши хоть слово»[150]. А пока он советовал ему держаться осторожно, не раздражая судей, и заинтересовал делом своего ученика нескольких влиятельных людей, с которыми был знаком лично или через других лиц — Греви, Вильсона, Кордье, сенатора Нижней Сены. Он заставил также вмешаться в дело своего бывшего издателя Лоран-Пиша, ставшего в то время уже сенатором, который некогда сам был преследуем за напечатание «Госпожи Бовари»; Флобер предположил, что могла оказать полезную услугу и госпожа Адан, имевшая намерение в ближайшем будущем взять некоторые стихотворения Мопассана в «Nouvelle Revue»: ей рассказали суть дела; в то же время обратились за юридическим советом к Дамазу и Раулю Дювалю. Наконец, Флобер написал министру Барду нечто «крепкое», по его собственному выражению[151]. Барду сам был литератором; в 1857 году он напечатал томик стихов «Вдали от света» под псевдонимом Аженора Бради, поэтому к писателям бывал снисходителен; его вмешательство имело решающее значение для прекращения дела.
Остальные друзья поэта воевали каждый по-своему. Орельен Шолль, имевший прекрасное имение в Этампе, лично хлопотал несколько раз перед прокурором[152].
Дело вскоре потушили, но не постарались сообщить об этом публике. Эту услугу оказал другу опять-таки Флобер. Он сначала думал просить содействия «Rappel», где Вакри обещал ему превосходный прием. Но по просьбе самого Мопассана все же поместил в «Gaulois» свое знаменитое письмо, форма которого несколько смущала его[153]. Меж тем Рауль Дюваль добился от генерального прокурора, чтобы дело было приостановлено[154]. Но письмо было написано; оно появилось в «Gaulois» 21 февраля, а после смерти Флобера Мопассан перепечатал его в начале своей книги стихов (третье издание) у Шарпантье[155].
Письмо Флобера, весьма остроумное, излагало вкратце все обстоятельства процесса и, припоминая приключение с романом «Госпожа Бовари», ставило вопрос о нравственности не в государстве, как сначала по неосторожности написал автор, а в искусстве. И по этому поводу до сих пор не было отмечено, насколько письмо, опубликованное в газете «Gaulois» и воспроизведенное дословно в IV томе «Переписки», отличается от письма, помещенного в начале книги стихов. Существует около 25 вариантов этого письма: все они весьма интересны, а их количество объясняется щепетильностью автора, так как Флобер не хотел, чтобы текст, помещаемый перед литературным произведением, отличался сбивчивостью, небрежностью и необработанностью, которые характеризуют его переписку. Он смягчил или даже опустил некоторые гневные тирады и, вероятно, из осторожности выбросил из окончательной редакции целый параграф, посвященный Барду, «другу Барду», в котором напоминал, что министр некогда восторгался при чтении поэмы «На берегу реки»[156]. Это письмо, которому было суждено превратиться во вступление к книге, вначале походило тоном и намерениями на манифест, и неудивительно, что Флобер смягчил его форму.
В ту минуту, когда преследование этампского прокурорского надзора, тщательно описанное газетами, привлекло к автору внимание публики, книга была готова к выходу в свет. Мопассан выбрал для нее лучшие из стихотворений, придумал для сборника простое заглавие — «Стихотворения» — и представил его на одобрение своего учителя[157]. Рукопись была послана в книгоиздательство Шарпантье вместе с горячим рекомендательным письмом Флобера к г-же Маргарите Шарпантье.
