Ги де Мопассан полностью

Эти библиографические подробности показывают, что было бы ошибкою смотреть на Мопассана в период времени между 1870 и 1880 гг. как на занятого исключительно поэзией. С 1875 года он уже думал о повести и о романе и готовился к этим жанрам литературы, которым он обязан: они принесли ему славу. Но, быть может, для принятия окончательного решения он ждал «указаний» после успеха двух книг — «Пышки» и книги «Стихотворений», вышедших в свет в один и тот же год; по выходе их автор оставил всякие иллюзии: он ясно увидел путь, которым следовало идти.

Мопассан сам написал историю «Меданских вечеров» в статье, появившейся в газете «Gaulois» перед выходом в свет первого издания этой книги[170]. Это — хроника в виде письма к редактору «Gaulois», которая является настоящей литературной исповедью, весьма любопытной, заслуживающей того, чтобы не быть забытой. Его тогдашние слова можно сравнить с заявлениями, которые автор «Пьера и Жана» сделает восемь лет спустя в своем этюде о романе.

Несколько заметок о том, как возникли «Меданские вечера», сопровождают этот «смягченный манифест», которому не совсем чужда забота об успокоении предубежденной публики. Мы воспроизводим их дословно, сохранив за ними ту интимную форму полу исповеди, которая придает им особую ценность:

«Мы все собрались летом, у Золя, в его имении в Медане.

Совершая пищеварение после наших долгих обедов (ибо все мы обжоры и лакомки, а один Золя ест за троих романистов), мы беседовали. Он посвятил нас в планы своих будущих романов, поделился своими литературными мнениями, своими взглядами на все вообще. Иногда он брал ружье, с которым обращается, как и всякий близорукий, и, не переставая беседовать, стрелял в пучки травы, по поводу которых мы уверяли его, что это были птицы, и он очень удивлялся, не находя никакого трупа.

В иные дни мы занимались рыбной ловлей. Тут отличался Энник к величайшему отчаянью Золя, ловившему только самую мелкую рыбешку.

Я лежал, растянувшись в лодке «Нана», или целыми часами купался, меж тем как Поль Алексис бродил вокруг, предаваясь игривым мечтам, Гюисманс курил папиросы, а Сеар скучал, находя деревню глупой.

Так проходило послеобеденное время; ночи бывали великолепны, теплые, полные аромата листвы, и мы каждый день по вечерам отправлялись на большой остров, что напротив имения.

Я перевозил всех в лодке «Нана».

И вот однажды в лунную ночь, мы беседовали о Мериме, о котором дамы говорят: «Какой очаровательный рассказчик!». Гюисманс сказал: «Рассказчик — это человек, не умеющий писать и претенциозно болтающий пустяки».