Ги де Мопассан полностью

«Мопассан — замечательный новеллист, очаровательный рассказчик маленьких историй, но чтобы он был стилистом, великим писателем — чет, нет!»[344]

То был, четыре года спустя, торжествующий ответ «дилетанта» и его месть за «артистическое письмо».

Эти подробности не излишни, чтобы лучше выяснить положение того, кто, следуя выражению Гонкура, был «настоящим литератором». Но если вся жизнь Мопассана свидетельствует о его безусловной преданности литературе, то справедливости ради требуется добавить, что он до конца жизни не знал тех радостей и компромиссов, которым часто поддается модный писатель. Он всегда охранял свободу и независимость своей писательской личности; его образ действий ни на минуту не переставал быть в полном согласии с его характером. Существуют заявления, относящиеся к его юности, искренность которых была сомнительной для некоторых вследствие насмешливой или грубоватой формы, в которую он любил облекать свои слова, а меж тем ни один поступок его жизни не опроверг их. Мы намекаем на его тезис относительно Французской Академии. Он сказал: «Три вещи бесчестят писателя: участие в «Revue des Deux Mondes», орден Почетного легиона и Французская Академия». Мопассан не получил ордена и никогда не выставлял своей кандидатуры в Академию. Последний роман его действительно печатался в «Revue des Deux Mondes»[345], но, по-видимому, это произошло в результате переговоров и посредничества, которым воля автора долгое время оставалась чуждой[346]; кажется, Мопассан впоследствии сожалел о том, что пошел на эту уступку. По отношению к Академии он энергично акцентировал свою высокомерную позу, несмотря на возобновляемые попытки Александра Дюма и Людовика Галеви. Одному из них, рекомендовавшему выставить его кандидатуру, он ответил: «Нет, это не для меня… Позже, кто знает? Но сейчас я хочу быть свободным». Ограничение, заключающееся в этом ответе, является несомненной любезной уступкой дружеской настойчивости собеседника. Другим друзьям он не раз объяснял свое воздержание следующим образом. «Все более и более, — говорил он, — выборы в Академию производятся независимо от литературы»[347]. И он объяснял свой отказ принципами выборов, свидетелем которых он был.

«Вы видите, что делают с Фабром, не правда ли? Когда он выставляет свою кандидатуру, он получает два голоса. Почему? Потому что он скромен, горд и независим, молчалив и скрывает свою жизнь. Что касается меня, то если бы я получил шесть голосов, — это был бы предел. Мне предпочли бы X… Ах, как я понимаю Доде! Но если бы Доде завтра выставил свою кандидатуру, ему предпочли бы Y… или Z…»[348].

В 1890 году, после борьбы между одиннадцатью кандидатами из-за кресла Ожье, он прибавляет:

«Четверо человек выдвинулись своим талантом и достойны занять кресло: Золя, Фабр, Лоти, Тэрье. Ожидают, что борьба между ними будет упорная. Кто из четверых одержит победу? Ах, вы не знаете Академии: каждый из этих заслуженных людей получит один или два голоса, а борьба будет вестись между X… Y… Z…»

Ненависть к интриге, презрение к официальным салонам, отвращение к необходимой лести держали его всю жизнь вдали от почестей, которых некоторые из его друзей, например Золя, настойчиво добивались и которые другими, например, Флобером, Доде, Эдмоном де Гонкуром, презирались. Равным образом он отказался от ордена Почетного легиона, несмотря на то, что ему трудно было противиться настояниям Спюллера, который уговаривал его принять орден[349]. Он за всю жизнь не имел другого знака отличия, кроме фиолетовой ленточки, которой наградил его Барду, когда Мопассан служил чиновником в Министерстве народного просвещения.

Такова была его жизнь, до последнего сознательного дня до краев наполненная любовью к литературе и чувством достоинства литератора. Вполне справедливо было бы применить к нему те строки, которые он написал о своем учителе — Флобере: