В этом он, быть может, превзошел собственные ожидания. Многие, слыша, как он отрицает нравственность, искусство, литературу, рассказывает свои любовные приключения, часто происходившие далеко не в аристократическом кругу, видя его неизменное увлечение греблей, — пришли к заключению, что он в прямом родстве с теми ужасными нормандцами, которые в его романах и новеллах кутят и прелюбодействуют с начала до конца с виртуозной самоуверенностью и безмятежной бесстыдностью.
Конечно, он истый нормандец по духу и вкусам: в силу инстинкта он терпелив, недоверчив, замкнут, всегда начеку. Знает цену деньгам и умеет блюсти свои интересы, в чем является противоположностью своему учителю Флоберу, который работал для искусства и искренне презирал материальную выгоду. Мопассан, не поступаясь, впрочем, своей творческой индивидуальностью, считает, что его ремесло должно приносить деньги. Он много зарабатывает и откладывает. Позже, став богатым, элегантным и светским, он любит деньги за те удовольствия, которые они могут доставить, и тратит их направо и налево. Он любит их, преследуя возвышенные цели: они позволяют ему обеспечить спокойную старость матери, регулярно помогать брату, а впоследствии — племяннице.
Отождествлять Мопассана с его героями — это несправедливое заблуждение, но весьма распространенное. Читатели любят находить автора в герое, искать актера под маской.
Без сомнения, прав был Тэн, когда сказал: «Произведения ума не создаются одним умом. Весь человек способствует их появлению». Ведь в человеке заключены его жизнь, его воспоминания, его наблюдения. Во времена молодости Мопассан общался с нормандскими крестьянами, делил их труды, говорил на их языке и подмечал их жесты. Вот отчего дядюшка Амабль и Гошкорн так жизненны.
Вот отчего еще Мопассан сам говорит: «Я не имею души декадента, я не могу заглядывать в себя, и усилие, которое я делаю, чтобы проникнуть в чужие души — беспрерывно, непроизвольно, неодолимо. Это даже не усилие; это души завладевают мной, проникают в меня. Я ими пропитываюсь, покоряюсь им, утопаю в окружающих меня влияниях».
Так происходит со всеми великими романистами. Кто испытывал это сильнее Бальзака? «Он во власти своих героев, — говорит Тэн, — он преследуем ими, он видит их, они действуют и страдают в нем, такие реальные, такие могущественные, что они продолжают развиваться сами с независимостью и неизбежностью живых существ». И Бальзак, работая над «Кузиной Беттой», действительно переживает старческие увлечения барона Гюло, он проникается ненасытными аппетитами Филиппа Бридо, когда пишет «Очаг холостяка», а Флобер испытывает реальные симптомы отравления, описывая самоубийство Эммы Бовари. Таков, в свою очередь, и Мопассан. С пером в руке он является действующим лицом своих рассказов, он ощущает в себе их страсти, их ненависть, их пороки и добродетели, он перевоплощается — и автор исчезает; тщетно спрашиваешь себя, что думает он о рассказанном? Что он об этом думает? Может быть — ничего. А если и думает что-нибудь, то нам этого не скажет. Впрочем, такое отношение вполне совпадает с литературной теорией «бесстрастности», бывшей тогда в моде. Все же, вопреки этой теории, он далеко не «существо, без жалости созерцающее страдание». Он испытывает глубокую жалость к слабым, к жертвам социальной лжи, к безымянным мученикам. Если карьерист Лесабль, если красавец Маз вызывают в нем скрытую иронию, он чувствует грустную, немного презрительную, нежность к бедному старику Савону, экспедитору в морском министерстве, который после измены жены служит мишенью для острот и насмешек всей канцелярии.
Отчего Мопассан с первого рассказа покорил читателей? Оттого, что, миновав романтизм и классицизм, он сразу перенес французскую литературу к непосредственной, ясной, трезвой поэзии будней и стал рассказывать своим современникам простые, логичные человеческие истории, подобные тем, которыми восхищались наши предки.
Французский читатель, который прежде всего хочет, чтобы его забавляли, сразу «почувствовал себя дома».
Он упивался «Сказками бекаса» совершенно так же, как его предки в XII веке наслаждались «Куропатками» и «Историей трех горбатых менестрелей».
Казалось, в Мопассана переселилась душа одного из этих бродячих певцов, выразителей духа нарождающегося третьего сословия, которые распевали на ярмарках и праздниках свои дерзкие фаблио. Молодой нормандец сразу стал к ним ближе, чем Брантом и Деперье, Вольтер и Грекур. Будучи еще непосредственнее труверов, он изгнал из своих произведений все отвлеченные и общие типы, стал превращать в поэмы не мифы, а саму жизнь. Изучите ближе средневековых сказочников, прочтите прекрасную книгу Ж. Бедье, и вы увидите, как в рассказах Мопассана воскресают предки, которых он, вероятно, вовсе не знал.
