Но перейдем от формы к внутреннему содержанию и посмотрим, что скрыто за этими словами, вульгарными или изысканными, бесцветными или сверкающими, иначе — каково мировоззрение Мопассана. По справедливости он может быть назван величайшим пессимистом французской литературы. Он в высшей степени одарен той холодной трезвостью ума, которой отличалась французская молодежь, пережившая ужасы нашествия и национальный разгром 1870 года. К тому же он воспитывался на флоберовском «Воспитании чувства» («Education sentimentale») и верит в догмат «вечного, всеобщего горя».
Но пессимизм Мопассана имеет мало общего с меланхолией Шатобриана, лелеющего свою скорбь, с гордым протестом Виньи и замкнутой покорностью Леконта де Лиля. Скорее всего он находился под влиянием Шопенгауэра. Метафизика франкфуртского философа мало привлекает писателя; его интересует моралист, описывающий жизнь людей; непобедимая ирония и бессмертный сарказм «великого разрушителя мечты» восхищают его. Кажется, будто Шопенгауэр продиктовал ему формулу: «Видеть — это понимать, а понимать — это презирать». Правда, пессимизм Мопассана не подкрепляется философскими доказательствами, но он интересен яркостью подачи, которой Мопассан «подчеркивает» сказанное.
«Небо созналось в своем древнем обмане», — сказал Сюлли Прюдом. И Мопассан — атеист, подобно Стендалю и Мериме, но, далеко не разделяя их равнодушия, он ежеминутно осуждает Творца, в существование которого не верит, этого «Бога простаков, выдуманного страхом Смерти».
Природа — великая, слепая мать — полна презрения, жестокости и коварства. Порождать, чтобы убивать — вот ее закон. В наши дни, как и в древности, беспощадный рок тяготеет над людским стадом. Человек не изменился со времен, когда он обитал в жилищах нимф и убивал камнями диких животных. Цивилизация — заученная и выдуманная жизнь — своим вмешательством не изменила ничего; тщетно нагромождая условности и законы, она осталась иллюзорной маской, прикрывающей варварство и трещащей по всем швам под грубым натиском инстинкта. Напрасно она пытается опутать цепями дикого зверя, который в глубине своей тюрьмы рычит и бунтует: в нынешнем человеке — крестьянине, горожанине, дворянине или мещанине — Мопассан видит все того же первобытного человека, который на ферме, в конторе или в салоне помнит пещеру и леса. Несоответствие между его плотоядными аппетитами и искусственной моралью, навязанной ему правителями, политиками и судьями, породило постоянное лицемерие, которое делает его еще отвратительнее и опаснее.
Напрасно дикость прикрывается социальной, общественной и даже светской внешностью — она сквозит везде в произведениях писателя. Вооруженные друг против друга и лишенные нравственной свободы, его герои жгут, грабят и насилуют; они убивают по самому пустячному поводу, убивают, как природа, из физической потребности и удовольствия. Правда, иногда осторожность удерживает их от преступления, но тогда — сколько тонких ухищрений, чтобы получить добычу, не столкнувшись с законом! Все умственный багаж, все достигнутое человечеством употребляется на то, чтобы обходить законы, изобретенные им же.
Все же эти люди мечтают о любви! — «Ложь, — отвечает Мопассан, — то, что вы называете любовью — не что иное, как ловушка, устроенная природой с целью продолжения рода». Женщина взяла на себя обязанность заманивать нас туда, женщина, — «вечная, бессмертная проститутка, бессознательная и безмятежная, которая без отвращения отдает свое тело, так как оно — товар любви». Ее греховные, нечистые глаза, горящие желанием нравиться, чаруют нас, «она овладевает нами жестоким, упорным, болезненным образом». И человечество навсегда останется таким. Ничто не улучшит его — ни религии, ни «так называемые бессмертные принципы», ни великодушные утопии. Прогресс — детский самообман, и наука лжет. Не провозгласила ли она безапелляционно всемогущество наследственности? Но попробуйте со дня рождения предоставить собственной судьбе отпрысков старинных, добродетельных и культурных семей, замешайте, пустите в безымянную толпу потомка мыслителя или праведника: примитивная дикость затопчет в грязь «переданное» благородство и унаследованную утонченность. Из этого избранного и высшего семени она вырастит шута, животное, алкоголика, проститутку, отцеубийцу. Ужасный факт, приводящий на ум греческий фатум. В шести новеллах, написанных с большими промежутками, автор возвращается к этому вопросу, чтобы противопоставить его теориям современных психологов и приверженцев экспериментального романа.
