В своих сказках они противопоставляют реальный взгляд на жизнь, непосредственное наблюдите быта мелкого люда — идеалистическому мировоззрению любовных романсов и поэм Круглого стола, столь ценимых рыцарями и дамами. Авторы фаблио происходят из народа; они с насмешливой иронией издеваются над дворянином и священником и подмигивают им вслед.
Личность их растворена в сюжете, смех — откровенно враждебен, прием — близок к карикатуре; они описывают своих героев такими, какими видят их — грубо-смешными или низкими: «Не щадя никого и каждого в отдельности». Впрочем, сказочник далек и от гнева и от симпатии; он и не думает критиковать или морализировать. К тому же он незнаком с истинной сатирой, так как самодовольные средние века не допускают широкого спектра изобразительных возможностей. Пренебрегая планами и системами, живой, веселый и насмешливый, он преследует лишь одну цель — посмеяться самому и потешить публику.
Сюжеты его однообразны, как и у нашего новеллиста: это все те же бессмертные страсти и пороки. В известном фаблио «История куртизанки Ришё» мы уже предчувствуем «Шкаф» и «Развод», так же, как «Милый друг» имеет явное сходство с бесшабашным Сансоннэ, циником и говоруном, так охотно эксплуатирующим купчих и проституток. Всюду — чувственность и грубость, всюду — ненависть к женщине — низшему, лживому, опасному существу. Везде злоба, направленная против власти и притеснения, везде в конце концов поражение слабейшего и беднейшего.
Но повествования Мопассана, близкие к фаблио по сюжету и манере, резко отличаются от них по духу. В XIX веке пресловутое галльское остроумие давно затонуло в трясине низости и грязи. В глуши провинции исчезает древнее добродушие, а с ним — лукавый смех и шаловливая веселость. Мопассан не знает добродушия, так как никогда не встречал его. Наследство средневековых сказочников передано грустному и скептическому сердцу. Как и они, Мопассан пишет без задней мысли и не заботясь о поучительности или нравственности; подобно им, он чужд сатире, мизантроп и далеко не оптимист, он не в силах представить себе лучшего человечества.
И он не старается смешить: он рассказывает ради удовольствия, равнодушно передает факт, затронувший его своей пошлостью или трагизмом. Сказочники, неспособные обобщать, удовлетворились простым высмеиванием своих героев. В силу своего пессимизма Мопассан презирает людей, общество, цивилизацию и мир.
Без сомнения, этот сказочник XIX столетия написал «Эта свинья Морен», «Зверь дядюшки Белома», «Ржавчина», «Откровенность», «Проклятый хлеб», «Дело госпожи Люно» и много других сказок, не имея иной цели, кроме смеха; но сколькими мрачными рассказами он искупает эти веселые экскурсии в область здоровой чувственности, всеохватывающего комизма и безудержного хохота!
Тем не менее благодарность читателей за воскрешение старых сказок была так велика, что они примирились и с мрачной стороной, тем более, что многие изнервничавшиеся и исковерканные современные души находили в них нечто, отвечающее их болезненной чувствительности.
Сверх всего прочего, форма рассказа, безупречно точная, сжатостая и ясная, как нельзя более удовлетворяла латинский вкус французских читателей: никогда Мопассан не позволил фантазии увлечь себя с раз и навсегда намеченного пути, как бы это ни казалось заманчивым. Доверяясь своему инстинкту, он не ищет советов: он отказывается от опыта своих предшественников и не подчиняется их контролю. Единственные авторы, на которых иногда ссылается Мопассан — это Шопенгауэр и Герберт Спенсер, если не считать отрывка из сочинения Лёббока «О муравьях», который он целиком помещает в «Иветте».
Никто менее его не был книгоедом; он величайший рисовальщик в литературе.
Он помещает своих героев, мелкий люд, ремесленников или крестьян, чиновников или лавочников, проституток или бродяг, в рамки с ясно обозначенным, но слабо окрашенным пейзажем, и этот упрощенный пейзаж сейчас же дает тон рассказу. Если действие развивается быстро, среди неразвитых «простых» душ — фон обозначается широкими мазками, без тонких деталей. Если же более сложные души колеблются или медлят, художник останавливается вместе с ними, чтобы насладиться созерцанием какого-либо уголка природы, рассмотреть мелкую подробность куста или цветка, оврага или морского прибоя.
Если вдруг герои его склонны к мечтательности — горизонт расширяется, пейзаж принимает меланхолический оттенок, чтобы выделить задумчивый силуэт, и тогда «декорация» будет появляться постоянно, видоизменяясь сообразно ходу страстей, которым она служит подспорьем.
Таким образом, в своих описаниях природы Мопассан не позволяет себе выдумывать то, чего не видят его герои, добровольно сужая свой горизонт до уровня зачастую даже скудной, механической восприимчивости.
Никогда равнодушная природа не принимает прямого участия в злоключениях его героев; ей дела нет до их радостей и скорбей; один только раз Мопассан изменяет этому принципу: большие грустные вязы ропщут и плачут над телом убитой Малютки Рок.
