Когда Ворона впервые втащили в пыточную, он от страха и отчаяния попытался пустить в ход все остатки своего волшебства, попытался сделать своё тело и разум нечувствительными к боли; умом он хорошо понимал, что все его усилия обречены на провал – и десять малефиков тотчас доказали ему это, искусно лишив мощи все до единого заклинания. Но этого мало – провозившись целых две недели, чародеи Ордена дознались всё же, что Ворон подсунул им всего лишь искусно сработанного гомункулуса вместо настоящего трупа Трогвара. И если до этого волшебника только держали под замком, то после началось сущее безумие. Его пытали днём и ночью, одни палачи сменяли других, стараясь вырвать у колдуна, где он спрятал младенца. Один раз Ворон даже попытался убить себя сам, однако подоспели вовремя предупреждённые бдительные малефики и вынули чародея из петли.
В камере Дор-Вейтарна не было окон, он вёл счёт дням по сменам заплечных дел мастеров, сам не зная зачем. Былые надежды на помощь Светлого Братства быстро таяли. Его соратники то ли увязли в бесконечных спорах, то ли попросту трусили ввязываться в серьёзный бой со всемогущим Орденом. Дух гордого Ворона ещё не был сломлен, но тело уже истомилось мучениями.
Дор-Вейтарн заставил себя даже не думать о Трогваре. Кто знает, а если малефики Ордена способны проникать в его мысли? В снах, однако, ему всё чаще и чаще стала являться невысокая молодая девушка, очень похожая на принцессу Арьяту, идущая в одиночестве по какой-то печальной бесконечной дороге. Ворон от всего сердца желал ей, чтобы эта дорога увела её подальше от цитадели Чёрных Койаров.
В коридоре, за каменной дверью, почти неслышно прошелестели шаги часового. Подземная тюрьма Ордена редко пустовала, но сейчас её охраняли с особым рвением…
Ворон наконец нашёл положение, в котором боль чуть ослабела. Ему оставалось надеяться только на чудо.
Утро в Драконьих Клыках выдалось мглистое, пал густой, непроглядный туман. Куцый заметно приободрился за ночь и теперь даже выражал желание поскорее отправиться в путь. Когда Арьята проснулась, Атор уже развёл костёр.
– Выспалась? Тогда за дело, – не поздоровавшись, бросил он ей. – Приготовь завтрак. Да поторапливайся – самое большее через час надо выходить.
– Почему я должна готовить завтрак?! – вновь возмутилась принцесса, со сна начисто забыв, как всегда, что она не во дворце.
– Ты откуда свалилась? – искренне удивился Атор. – Кашеварить – это женское дело!
– Сам кашеварь, – сварливо ответила Арьята. – А я не голодна.
Разумеется, Атор и не подумал прикоснуться к котелку.
– Ну, так что, идём к постам? – угрюмо поинтересовался он, когда недолгие сборы были закончены. – Не заслужила ты, конечно, чтобы я тебя отсюда выводил…
– Не заслужила – так и не выводи, – огрызнулась Арьята. – Иди своей дорогой, если хочешь. Кто куда, а я – к крепости.
– Ладно, пойдём вместе, – неожиданно легко сдался Атор. – Я ж говорил вчера – мне тебя нужно под надзором держать…
– Мне-то что, держи, если угодно, – с великолепно разыгранной невозмутимостью ответила принцесса.
– Слушай, ну откуда ты взялась такая? – не выдержал Атор. – Дерзишь, меня не слушаешь… Где ты росла? Не знаешь, что женщина всегда и во всём должна подчиняться мужчине?!
– Там, где я росла, всё было не так, – отрезала Арьята, завершая разговор. С каждым часом Атор нравился ей всё меньше и меньше. Из того, что он один раз метко пустил стрелу, ещё не следовало, что теперь она должна всё время рассыпаться перед ним в благодарностях.
С лагеря снялись в мрачном молчании.
Однако надо было отдать Атору и должное – он оказался прекрасным проводником. Похоже, он знал здесь каждый камень и умудрялся отыскивать такие тропы, по которым прошли бы не только они с Арьятой, но даже Куцый.
Вокруг них расстилалась суровая горная страна. Острые, обрывистые скалы, узкие, глубокие ущелья, где едва видно небо, стиснутое нависшими каменными громадами. Тысячи и тысячи острых, как копья, пиков уходили в поднебесье, и Арьята решила, что здесь непременно должна отыскаться какая-нибудь древняя магия, что хранит остроту этих скал от жадности ветров и дождей.
Она очень быстро потеряла чувство направления. Из глубоких ущелий не было видно солнца; казалось, они блуждают по бесконечному лабиринту, из которого нет выхода; за одним ущельем открывалось новое, на взгляд Арьяты, ничем не отличавшееся от предыдущего.
За весь день они не обменялись и парой слов. И когда дневной свет померк, а путники остановились на ночлег, это странное молчание всё длилось и длилось.
Арьята не выдержала первой:
– Послушай, что ты дуешься? Это мне дуться на тебя надо за все те гадости, что ты мне наговорил!
– Мне с тобой пока обсуждать нечего, – кратко промолвил Атор, доставая свой меч и принимаясь править лезвие. – К крепости придём – там и поговорим. А сейчас помолчи, мне думать надо. – И он отвернулся.
Принцессе оставалось только пожать плечами.
