– Да разве кто-нибудь работает?! – раздраженно воскликнул Куниэда. – Они только и знают целыми днями прогуливаться да прохлаждаться…
– Ну да, ходят, бродят, обдумывают… – старик окинул взглядом Куниэду. – Это-то меня и беспокоит. Последние трое суток совсем не спали. Так и организм не выдержит…
«Они» – так в этом доме называли группу ученых из Киото. Кроме Фукухары в нее входили бледный, плосколицый, неопределенного возраста человек, одетый в обычное кимоно, но сильно смахивающий на буддийского монаха, и совершенно седой, пожилой мужчина. Из штаба им придали трех помощников для сбора материалов и технической работы. Иногда премьер, несмотря на крайнюю занятость, приезжал и просиживал с учеными до утра. В таких случаях Куниэде приходилось их обслуживать. Когда он входил с чаем или легкой закуской, создавалось впечатление, что у старика Ватари просто собрались гости – сидят, неторопливо беседуют о садовых деревьях, о керамических чашках для чайной церемонии. А один раз премьер и старик весело смеялись: кто-то смешно рассказывал о своей заграничной поездке. Чем же эти люди занимаются? – не раз задумывался Куниэда. Отнюдь не казалось, что они заняты размышлениями над судьбами Японии, над будущим страны и народа…
В конце застекленной галереи появилась изящная девушка в кимоно. Она подошла к креслу-каталке, откуда старик любовался садом, и, опустившись на колени, что-то ему шепнула. Старик согласно кивнул. Девушка зашла за кресло и покатила его по галерее.
– Пойдешь со мной, – сказал старик Куниэде.
За поворотом открылся павильон-флигель. Пройдя через крытую галерею, они вошли в него и очутились в передней, из которой двери вели в две большие комнаты.
Несмотря на суровые холода, стоявшие в конце февраля, седзи и застекленные ставни были раздвинуты. Вдали виднелось озеро Асиноко. На большом лакированном столе, который стоял посреди комнаты, лежал ворох исписанных бумаг. Тут же был расписной лакированный ящичек с кисточками для письма тушью. Тяжелая темно-зеленая тушечница напоминала застывший водоворот. Куниэда вспомнил, что однажды видел такую тушечницу на выставке. На дне этого темно-зеленого водоворота, на корочке засохшей туши поблескивала золотистая звездочка. Палочка для туши – в стиле эпохи Чинского двора, но, кажется, японской работы – была украшена листьями бамбука, выведенными золотой пыльцой. На краю ящичка лежала толстая кисточка, влажная, словно ее только что окунули в тушь. В комнате было много книг, географических карт, ежегодников. Здесь можно было увидеть и европейские издания, и древние рукописи в свитках.
В комнате находились трое: в углу сидел изможденный усталый мужчина средних лет, по-видимому помощник, за столом – миниатюрный человек в стального цвета кимоно смотрел, скрестив на груди руки, за раздвинутые седзи, а рядом с ним – в стеганом ватном кимоно тот, что походил на монаха. Глаза его были полуприкрыты, ладони соединены на животе. На столе перед ними лежали три огромных конверта с несколькими иероглифами на лицевой стороне.
– В общем, почти закончили… – сказал тот, что смотрел на открывающийся за седзи пейзаж. Он опустил руки и кивнул в знак приветствия.
– О, готово? – старик кивнул в ответ и с помощью девушки пересел с кресла на пол. – Значит, августейшая семья отправляется в Швейцарию…
– Да, – ответил миниатюрный мужчина. – А младшие члены императорской семьи – в другие страны. Один в Америку, другой в Китай, а третий, если удастся, – в Африку…
Миниатюрный человек повернулся в сторону Куниэды. И Куниэду потрясло его лицо: за неделю профессор Фукухара изменился до неузнаваемости. Его еще недавно по-детски пухлые и округлые щеки впали, провалились глубоко глаза, и без того свинцовый цвет лица усугубляла отросшая щетина. Он походил на доживающего последние дни ракового больного. И только глаза его ярко пылали – два последних уголька на пепелище духовной энергии.
– Погибнет более половины… – тихим, бесстрастным голосом проговорил профессор. – Да и оставшимся в живых… придется горько…
– Вы разделили всех на три группы… – старик смотрел на конверты. – Вот как…
– Нет, это не три группы, а три возможных варианта, – откашлявшись, заговорил профессор Фукухара. – Один на тот случай, если японскому народу удастся в будущем иметь свою страну, второй – если японцы расселятся в других странах и там ассимилируются… и последний – на тот случай, если ни одна страна в мире нас не примет…
– В третий конверт вложен еще один конверт. Там – четвертый вариант, где высказывается крайний взгляд на вещи, – тихо произнес монах. – Откровенно говоря, мы все трое хотели было на нем остановиться. Но тогда наша работа совершенно не отвечала бы поставленной задаче. Так что написали в качестве особого мнения, отдельно.
– Суть его в том, чтобы ничего не предпринимать, – пояснил профессор. – Все остается так, как есть, и никаких мер, ничего…
